Я понимала только одно: если он снова придёт ко мне чинить этот несчастный кран, будет по-доброму звать меня к морю, а я при этом всё буду знать и молчать, я себя потом не прощу.
— Мам, мне надо хоть немного времени! Ты правда этого не понимаешь?
В трубке послышались её рыдания. У меня сердце сжалось, но я заставила себя не отступить.
— Марина, я даю тебе несколько дней. Слышишь? Я сама Артёму ничего не скажу, слово держу. Но дальше ты либо прекращаешь эту историю, либо сама всё ему объясняешь. Если нет — тогда придётся говорить мне. Не потому, что я святая и самая правильная. Просто я больше не в силах изображать, будто у вас всё нормально.
— Ты загоняешь меня в угол. Собственная мать так со мной поступает.
— Нет, это я пытаюсь выбраться из угла, куда ты меня поставила. Ты рассказала мне правду, а потом привязала меня к ней своим молчанием.
— Ты хоть понимаешь, что творишь? Мне и без тебя хуже всех. Я между двумя жизнями разрываюсь, а ты вместо поддержки ставишь условия. Хороша мать.
— Хуже всех тебе? — я смотрела на неё и будто видела чужого человека. — А Артём, который ни о чём не подозревает и уже строит планы на ваш летний отдых? А твоя дочь, которая пока просто не понимает, что происходит у неё дома?
— Не впутывай ребёнка.
— Она уже внутри всего этого, Марина. По уши. Просто пока не знает.
Мы стояли на кухне друг против друга — две взрослые женщины, упрямые и измученные. Одна загнала другую в ловушку, а вторая всё ещё не могла признать, кого загнала туда первой: мужа, ребёнка, мать или саму себя. Я видела, как ей больно. Не показалось — ей действительно было тяжело. Только эта тяжесть выросла из её же лжи, из невозможности жить сразу двумя жизнями. А виноватой она выбрала меня, потому что на мать злиться удобнее: мать ведь всё равно останется рядом.
— Я не выбираю между вами, — сказала я тише. — Я просто отказываюсь обманывать человека, который относится ко мне как к родной. Это не о том, кто мне дороже. Это о том, что я не умею смотреть в честные глаза и лгать.