Она словно заранее решает, какие слова можно произнести при матери, а какие лучше спрятать поглубже и унести обратно с собой.
С внучкой теперь тоже всё стало иначе. Вижу я её не тогда, когда сердце попросит, а когда у них совпадут договорённости и графики. Артём забирает девочку в свои дни. Если случайно встречаемся у подъезда, он держится безукоризненно вежливо:
— Валентина Сергеевна, добрый день. У нас всё нормально. До свидания.
И уходит. Ровно, спокойно, будто мы почти посторонние люди. Марина привозит внучку ко мне осторожно, с внутренней оглядкой, словно каждый раз прикидывает, сколько именно бабушке можно доверить и где пора остановиться.
Совесть я, наверное, сохранила. Только за это пришлось расплачиваться частями — каждым из них. Зять, которого я много лет считала родным, стал чужим, хотя и корректным. Дочь перестала подпускать меня близко. Внучка, раньше появлявшаяся у меня просто потому, что соскучилась, теперь приходит по расписанию, как по записи.
Иногда, в особенно тяжёлые вечера, в голове всё-таки мелькает мысль: а может, надо было промолчать? Сделать вид, что ничего не знаю, не вмешиваться, не ломать чужую жизнь своим словом. Но тут же вспоминаю Артёма под мойкой, с разводным ключом в руке. Вспоминаю, как он звал нас всех на море, по-семейному, искренне, ничего не подозревая. Его открытый взгляд, доверчивый и честный. И понимаю: во второй раз я всё равно не смогла бы смолчать. Даже если бы заранее знала, чем заплачу: холодной вежливостью зятя, осторожностью дочери, редкими встречами с внучкой по графику. Всё равно не смогла бы.
Марина и сейчас считает, что в самый страшный для неё момент я её предала. Артём уверен, что я поступила по совести. А я всего лишь мать, которая любит свою дочь, привязалась к зятю и без памяти обожает внучку. Просто меня поставили туда, где любой шаг отнимает у тебя кого-то близкого.
Я выбрала не лгать. И расплачиваюсь за этот выбор каждый день. Цена оказалась тяжёлой. Но другой платы я бы себе не простила.