К этому привычному офисному фону примешивались ровное жужжание принтера, негромкий голос Артёма Сергеевича, доносившийся из-за двери кабинета, и тёплый кофейный аромат от аппарата в коридоре. Всё вместе напоминало Анне давно знакомую мелодию — ту самую, которую она когда-то знала до последней ноты, но за годы домашней суеты почти утратила в памяти.
Артём Сергеевич оказался начальником требовательным, но без грубости. Он не повышал голос, не устраивал показательных разносов, не бил ладонью по столешнице. Просто формулировал задачи коротко, ясно и точно. От этой спокойной уверенности рядом с ним становилось легче дышать. И всё же было ещё кое-что, от чего Анна пыталась отмахнуться, но снова и снова ловила себя на одной и той же мысли. Его взгляд. Не холодный, не проверяющий, не начальственный. В нём было какое-то тихое тепло. Словно он смотрел не на очередную помощницу, принятую на должность, а именно на неё — живую, настоящую, уставшую, но всё ещё способную чувствовать.
Как-то вечером он тоже задержался в офисе. Анна осталась за своим столом: отчёт никак не хотел сходиться, и она решила довести его до конца.
— Вы всё ещё работаете? — спросил Артём Сергеевич, появившись в дверях кабинета.
— Уже почти всё. Минут тридцать — и закончу.
— Оставьте до завтра. Поздно уже, езжайте домой. Дети, наверное, ждут.
— Сегодня они у бабушки, — ответила она.
Он подошёл ближе и наклонился к её монитору, просматривая таблицу через плечо. От него пахло свежестью — не резким одеколоном, а чистой рубашкой, холодным вечерним воздухом и чем-то едва уловимым, горьковато-тёплым, будто тёмным шоколадом.
— Вот этот участок, Анна, — произнёс он, указывая на строку в таблице, — видите? Формула здесь не совпадает с итогом.
Она ничего не видела. Мысли будто высыпались из головы разом. Он стоял слишком близко. Его ладонь легла на спинку её кресла, и даже через ткань она ощущала тепло его пальцев.
— Знаете что, — вдруг сказал он, выпрямившись, — пойдёмте выпьем кофе. Тут рядом есть кофейня, она открыта всю ночь. Если вы, конечно, никуда не спешите.
Анна опустила взгляд на телефон. На экране светилось сообщение от Олега: «Молоко закончилось, купи по пути». Она несколько секунд смотрела на эти слова, потом погасила экран и убрала телефон в сумку.
— Нет, не спешу.
Они сидели у окна в маленькой кофейне, а дождь часто и мелко стучал по стеклу. Артём Сергеевич говорил о своих детях — о том, как тяжело понимать, что они взрослеют где-то далеко от него, что он пропускает их привычки, новые слова, маленькие победы. Признался, что иногда боится: однажды они перестанут помнить, как звучит его голос, как он смеётся, какие глупые шутки рассказывает за ужином. Анна слушала молча, и внутри у неё что-то тонко надламывалось. То ли сочувствие, то ли нежность, то ли чувство гораздо опаснее, которому она не решалась подобрать название.
Домой она добралась около одиннадцати. Олег дремал на диване перед включённым телевизором. На кухонном столе стояла пустая пивная банка, рядом валялась раскрытая пачка чипсов. Анна прошла в ванную, заперлась, открыла кран и впервые за очень долгое время расплакалась — тихо, беззвучно, прижимая ладонь ко рту.
Домашняя жизнь продолжала катиться по старой колее. Олег возвращался с работы, ел, садился перед телевизором. Иногда, не отрываясь от экрана, спрашивал:
— Ну что, как работа?
— Нормально, — отвечала Анна. — Бумаг много, людей тоже. Но я справляюсь.
Он кивал так, будто услышал всё, что требовалось. И однажды она ясно поняла: ему не нужно было знать, как у неё дела на самом деле. Вопрос задавался просто потому, что так принято.
В офисе всё ощущалось иначе. Артём Сергеевич замечал мелочи. Он не говорил ничего чрезмерно личного, не переходил границ, но умел увидеть её состояние. Если она приходила раньше остальных, он отрывался от документов и произносил: «Доброе утро, Анна» — не дежурно, не машинально, а так, словно и правда был рад её появлению. Если она задерживалась после рабочего дня, он напоминал: «Идите домой, не изматывайте себя». Когда она приносила ему чай — крепкий, чёрный, без сахара, — благодарил с такой внимательностью, будто она сделала для него нечто важное.
Постепенно Анна начала замечать и его привычки. Как он потирает переносицу, когда сильно устал. Как перед совещанием машинально поправляет запонки. Как, разговаривая по телефону, отворачивается к окну и долго смотрит куда-то поверх крыш. Она приносила ему чай и каждый раз ловила в груди тот самый нелепый, почти девичий толчок сердца.
Однажды утром она достала из шкафа новую блузку, накрасила губы помадой, которой не пользовалась со свадьбы подруги, и задержалась перед зеркалом. На неё смотрела женщина, в которой она не сразу узнала себя. Ухоженная. Живая. Красивая.
— Вы сегодня замечательно выглядите, Анна, — сказал Артём Сергеевич, когда она вошла к нему с утренним кофе.
Его взгляд задержался на ней чуть дольше обычного.
— У вас очень хороший вкус, — добавил он.
Она почувствовала, как лицо заливает жаром, и улыбнулась смущённо, почти глупо. Зато весь день потом не шла по коридорам, а будто парила над полом.
Потом между ними появились разговоры. Сперва исключительно рабочие, сухие и короткие. Затем — чуть свободнее, чуть дольше, с паузами у дверей и темами, которые уже не относились к отчётам. Он рассказывал о сыне, который звонил по выходным и каждый раз спрашивал, когда папа наконец приедет. Она говорила о дочери, мечтающей стать гимнасткой. Выяснилось, что Артём Сергеевич в юности сам занимался спортивной гимнастикой и прекрасно помнил, какой это изматывающий труд: растяжка, многочасовые тренировки, боль в мышцах и всё прочее, через что проходят такие дети.