Получалось чуть больше двадцати девяти тысяч гривен за целый год. А один курс реабилитации обходился в семьдесят четыре тысячи четыреста.
Я просидела над этими бумажками почти до одиннадцати ночи. Чайник успел закипеть, остыть и снова закипеть, но чашку я так и не достала.
Матвей в это время что-то рисовал у себя в комнате. Потом выглянул и спросил, когда придёт папа. Я ответила: скоро.
Место, от которого отказались
Юриста я нашла там же, где год назад оформляла заявление на алименты, — в консультации бесплатной правовой помощи. Родителей детей с инвалидностью там принимали без очереди. Специалист оказалась прежняя, Елена Андреевна: крупная женщина с седой кудрявой чёлкой и неизменной огромной кружкой чая. На кружке было написано: «Лучший юрист». Она однажды сказала, что это подарок дочери, будущего ветеринара.
— То есть официально доход у него небольшой, а остальное он получает неофициально, — подытожила она, когда я всё рассказала. — Это, к сожалению, распространённая история. Можно обращаться в суд и просить установить алименты не процентом от зарплаты, а в фиксированной сумме. Суд будет смотреть, какие у вас расходы, сколько нужно ребёнку, какой у отца реальный уровень жизни. Отдельно можно заявить дополнительные траты: лечение, реабилитация, всё, что связано с состоянием ребёнка. Чеки у вас остались?
— Все, — сказала я. — Целая папка.
— Тогда хорошо.
Я помолчала, а потом всё-таки спросила:
— А если я ему дам деньги взаймы… потом можно будет вычесть это из алиментов?
Елена Андреевна даже не задумалась.
— Нет. Алименты с долгами не смешиваются. Если дадите взаймы — это будет отдельный долг, желательно под расписку, и взыскивать его придётся отдельно. Алименты — отдельно. Ребёнок не обязан расплачиваться за отцовские займы.
Она сделала глоток чая, а у меня внутри вдруг всё похолодело.
— Елена Андреевна, — сказала я тише. — Он сейчас не работает. На больничном. Ему операцию надо делать.
— Суд это примет во внимание, — ответила она. — Но больничный закончится. А ребёнок у вас не на время.
После консультации я вышла на улицу, дошла до остановки и опустилась на лавочку. Так и сидела, пока мимо один за другим не прошли три автобуса. Два раза двадцать седьмой и ещё зачем-то сто пятый, который обычно ждёшь по часу.
В четверг Матвея из школы привела соседка с третьего этажа. Нина Сергеевна его больше не забирала. Сын снял куртку, сел прямо на пол в прихожей и сказал:
— Мам, я сегодня папу видел. Он возле школы стоял. Меня ждал.
— И что он?
— Дал мне конфету. И плакал. Сказал, что у него очень болит спина. Мам, спину можно вылечить?
Я сказала, что можно. Матвей серьёзно кивнул и пошёл мыть руки. А я осталась стоять в коридоре, сжимая в руках его куртку.
Ночью я почти не сомкнула глаз. Сидела на кухне и смотрела в телефоне на остаток на счёте: сто двадцать четыре тысячи четыреста гривен. И думала: ну переведи ты ему. Он же отец. Матвей его любит. Человеку больно, он лежит на раскладушке. До марта ещё четыре месяца. А Полтава в июне — до июня я ещё что-нибудь соберу. Может, не всю сумму, но соберу. Разве я совсем каменная?
Потом вспомнилась наша поездка втроём в Затоку, когда Матвею было четыре года. Константин тогда целый день носил его на плечах по пляжу, потому что сын не мог нормально ходить по песку. Носил с утра до вечера, плечи у него обгорели так, что потом неделю спал только на животе и смеялся над собой. Ведь он правда был хорошим отцом. Шесть лет был.
Вы бы на моём месте перевели? Только честно. В ту ночь я уже открыла приложение, ввела его номер и сумму — сто двенадцать тысяч гривен.
Но не отправила. Почему — до сих пор не могу объяснить. Может, вспомнила, как он когда-то донёс мою сумку до машины и просто уехал. А может, палец сам не нажал кнопку. Я и сейчас не знаю, что во мне тогда оказалось сильнее.
Утром позвонила Нина Сергеевна. Голос у неё был непривычный — глухой, вымотанный.
— Наталья, — сказала она. — Он ночью кричал. Я не спала совсем. Я прошу тебя как мать. Не как свекровь — как мать. Ты ведь тоже мать.
Я ответила, что подумаю. И поехала на работу.
Первой клиенткой в тот день была Тамара Павловна, та самая, которая всегда просила сделать ей «как у Софии Ротару». Я уложила её привычно, без экспериментов. Она долго смотрела на себя в зеркало, потом прищурилась и сказала:
— Ой, Наташенька, ты сегодня будто сама не своя.
Я сказала, что просто не выспалась.
А днём мне позвонила медсестра из поликлиники, где наблюдался Константин. Я её знала: Кира раньше приходила ко мне стричься, а теперь работала в регистратуре. Звонила она вообще по делу — хотела узнать, есть ли у меня свободное время на субботу. И уже почти в конце разговора, как бы между прочим, сказала:
— Наташ, а твой бывший, конечно, интересный. От бесплатного места отказался.
— От какого места? — не поняла я.
— Ему же на декабрь предлагали квоту, окно освободилось. А он сказал, что будет делать платно, в ноябре, в частной клинике. Мол, деньги жена даёт. Я ещё тогда удивилась.
Я ответила, что запишу её на субботу на одиннадцать, и положила трубку.