— Наталья, он к тебе приходил? — вдруг спросила Нина Сергеевна.
— Приходил.
— И чем закончилось?
— Я ему отказала, Нина Сергеевна.
В трубке повисла такая долгая тишина, что я даже посмотрела на экран — не оборвалась ли связь. Потом она только коротко произнесла: «Понятно», — и сбросила. Без обычного «до свидания», без «целую Матвея», вообще без ничего.
Отец по расписке
Во вторник Нина Сергеевна за Матвеем в школу не пришла. Об этом я узнала около двух дня: позвонила классная руководительница и сказала, что Матвей остался на продлёнке, бабушки нет, на звонки она не отвечает.
Я в тот момент держала клиентку с нанесённой краской. Пришлось на ходу извиняться, просить Ирину Николаевну, нашу администраторшу, посидеть рядом и проследить за временем, а самой — бежать через весь район почти без дыхания.
Матвей сидел в уже опустевшем классе и аккуратно выводил карандашом какую-то машинку. Увидев меня, он сказал, что бабушка, наверное, приболела. Я не стала спорить и объяснять, что взрослые иногда болеют совсем не телом.
Вечером я поехала к Нине Сергеевне сама. Матвея взяла с собой — оставить его было просто не с кем. Дверь она открыла быстро, будто ждала, и ничуть не удивилась.
— Внука я люблю, — сказала она прямо в прихожей, пока Матвей стягивал ботинки. — А вот тебя, Наталья, как оказалось, я совсем не знала. Мой сын на раскладушке скрюченный лежит, а ты деньги на счету держишь.
— Эти деньги отложены на Матвея.
— Матвей в июне поедет. А Константину сейчас плохо.
— Он не умирает, Нина Сергеевна. Ему дали квоту на март.
— А до марта ему как дожить?
— Как мы с Матвеем целый год жили. Как-нибудь.
— Ты мне этим не тыкай. Я с Матвеем шесть лет по больницам моталась, пока ты работала. Я его на уколы возила, ночами возле него сидела, когда у тебя смены были. Я хоть раз у тебя что-то потребовала?
Нет. Не потребовала. И это было правдой. Такой неприятной, тяжёлой правдой, от которой хотелось сразу же взять Матвея за руку и уйти, даже куртку не расстёгивая.
Константин вышел из комнаты, придерживаясь ладонью за стену. Матвей увидел его и бросился к нему. Константин попытался наклониться, но поднять сына уже не смог — только медленно присел и обнял его. А я стояла у кухонного проёма и смотрела, как под тонкой футболкой у него двигаются лопатки.
Тогда я решила всё-таки предложить. Нормально. По-человечески, насколько это вообще было возможно. Когда Матвей устроился с бабушкой смотреть мультики, мы с Константином сели на кухне.
— Послушай, — сказала я. — Я могу дать тебе сто двенадцать тысяч гривен. Но не просто так из рук в руки. Мы идём к нотариусу, и ты подписываешь соглашение по алиментам. Не две тысячи четыреста восемьдесят гривен, а шесть тысяч гривен каждый месяц, фиксированно. Плюс половину стоимости его летней реабилитации. И расписку, что это долг. Тогда я передам деньги. Хоть завтра.
— Шесть тысяч, — повторил он глухо. — Наташ, я сейчас вообще не работаю. Я на больничном. Живу у матери на раскладушке. Мне сорок пять, а я до туалета вдоль стены добираюсь. Ты хоть понимаешь, что это такое?
Он сказал это без злости. Скорее растерянно, почти беспомощно. Потом отвернулся к окну. На подоконнике у Нины Сергеевны сидел её рыжий кот и смотрел на нас обоих с таким видом, будто давно вынес приговор.
— Ты восстановишься, — сказала я. — Сам же говорил: через полгода.
— Это уже шантаж.
— Нет. Это договорённость. Официальная. У нотариуса.
Он повернулся и посмотрел на меня так, будто я ударила его по лицу.
— Я пришёл к тебе как к человеку, а ты мне бумажки подсовываешь, — сказал он. — Я же отец, Наталья.
— Вот и будь отцом. Хотя бы по документам.
Константин поднялся и, снова держась за стену, ушёл в комнату. Через минуту на кухню вошла Нина Сергеевна. Посмотрела на меня холодно и сказала, что нам пора домой, потому что Матвею нужно спать.
Через три дня в салон зашла Диана — жена бывшего напарника Константина по складу. Она стриглась у меня уже лет пять и обычно болтала без остановки, но в этот раз села в кресло и молчала, пока я мыла ей голову. Потом всё же не выдержала.
— Наташ, ты только не злись, ладно? Твой там всем рассказывает. Говорит, ты жадная. Что сыну на велосипед за сорок тысяч гривен собираешь, а отцу, мол, помирать оставляешь. Мой вчера с ним по телефону говорил, Константин прямо плакал.
— Велосипед не за сорок, — машинально сказала я. — За двадцать пять тысяч шестьсот.
Диана встретилась со мной глазами в зеркале, и только тогда я поняла, как это прозвучало. Ножницы в моей руке были ледяные. Я почему-то держала их над её затылком и не могла сделать ни одного движения.
— И ещё, — тихо добавила Диана. — Только это между нами. Мой сказал, что Константин у них на складе всё это время числился. И в конверте ему платили примерно по двадцать тысяч гривен. Ещё до этой истории со спиной. Он мне давно говорил, просто я не думала, что тебе это важно.
— Двадцать тысяч, — повторила я.
— Ну, может, восемнадцать. Точно не скажу.
— А твой откуда знает?
— Так они же вместе в одну смену выходили. У них всем так выдавали. Официально копейки, остальное наличными. Все так живут, Наташ.
Я всё-таки достригла её. И даже хорошо достригла: потом она прислала фотографию с подписью: «Спасибо, ты волшебница». За стрижку Диана оставила на восемьдесят гривен больше, чем нужно. Я не побежала возвращать. Сил уже не было даже на это.
Дома я достала все квитанции по алиментам за последний год. Две тысячи четыреста восемьдесят, две тысячи четыреста восемьдесят, один раз — две тысячи триста двадцать. Разложила их перед собой и начала складывать суммы на калькуляторе.