С телефоном в руке я ещё несколько минут простояла возле окна в салоне. За стеклом дворник собирал опавшие листья в одну кучку, ветер тут же разметал их по дорожке, а он снова принимался за метлу. Спокойно, без раздражения, будто так и должно быть. Наверное, у него это повторялось каждое утро.
Фиксированная сумма для Матвея
В понедельник я пошла в суд и подала сразу два заявления. Первое — чтобы алименты взыскивались не процентом от зарплаты, а конкретной суммой. Второе — о компенсации половины затрат на реабилитацию Матвея за прошлый год. По чекам набралось тридцать семь тысяч двести гривен. Елена Андреевна помогла мне всё составить, вычитала каждую строчку, подсказала, где поставить дату, где подпись. Она же объяснила, что судовый сбор по таким алиментным делам с меня не берут.
После этого я сама набрала Константина.
— Константин, я уже знаю про декабрь. И про бесплатное место тоже.
— Это тебе Кира из регистратуры рассказала? — сразу понял он.
— Не имеет значения, от кого я узнала. Важно другое: ты отказался от квоты, потому что был уверен, что я всё равно найду деньги.
— Наташ, до декабря ещё полтора месяца. Ты вообще представляешь, что такое полтора месяца, когда каждый день болит?
— Представляю. Матвей мне это раз в полгода доказывает. Денег я не дам. Возвращайся на квоту, пока её не передали другому. И ещё: я подала в суд. На алименты в твёрдой сумме и на половину расходов по реабилитации Матвея.
Он замолчал надолго. В трубке было слышно, как у Нины Сергеевны где-то на фоне бубнит телевизор: кажется, шла передача про огород и рассаду.
— Значит, больного человека ты решила по судам таскать, — наконец произнёс он. — Пока я после операции.
— Ты больного ребёнка оставил одного, когда он лежал и нуждался в помощи.
На этом разговор закончился: Константин просто сбросил вызов. Примерно через час он попытался дозвониться снова, но я не ответила. Потом пришло сообщение из одного слова: «Зверь». Я сразу его стёрла. А спустя время зачем-то пожалела, что удалила. До сих пор не могу объяснить себе, почему.
Поздним вечером позвонила Нина Сергеевна. О суде она не сказала ни слова. Только сухо сообщила, что Константина всё-таки записали на декабрь по квоте, место ещё не успели отдать. И сразу отключилась. Хотела она меня уколоть или просто поставить в известность — я так и не поняла.
На бесплатную операцию Константин в итоге пошёл. В декабре, в областную больницу. Нина Сергеевна отвезла его сама. О том, как всё прошло, я узнала не от него, а от Дианы: она как-то зашла ко мне в салон и рассказала, что операция прошла нормально, он уже ходит, а врачи обещают, что через полгода сможет вернуться к работе. Сам Константин мне ничего не написал.
Заседание назначили на февраль. Он пришёл с тростью, сел в самом конце зала и за всё время ни разу не поднял на меня глаза. Судья была молодая, в тонкой оправе очков. Спрашивала его о работе, доходах, сроках восстановления. Он отвечал коротко, будто каждое слово давалось ему через силу. Справку о зарплате со склада он принёс. Мужа Дианы в свидетели я не стала вызывать, хотя Елена Андреевна предлагала. Наверное, пожалела их обоих — и Диану, и её мужа.
Судья спросила Константина, почему он возражает против фиксированной суммы алиментов. Он сказал, что сейчас восстанавливается после операции и платить больше не в состоянии. Судья кивнула, отметила это в материалах дела и уточнила, когда он планирует снова выйти на работу. Он ответил: летом. Она записала и это.
После заседания мы столкнулись в коридоре возле гардероба. Константин по привычке взял мою куртку и протянул мне — машинально, как делал двадцать лет подряд. Потом будто опомнился, резко убрал руку, и куртка соскользнула на пол. Я молча подняла её сама.
Решение вынесли в марте. Алименты установили в твёрдой сумме, привязанной к прожиточному минимуму на ребёнка. Получалось почти вдвое больше, чем раньше. Кроме того, Константина обязали компенсировать половину подтверждённых расходов на реабилитацию Матвея. Те самые тридцать семь тысяч двести гривен за прошлый год тоже взыскали. Сейчас он платит понемногу, через исполнительную службу.
В июне мы с Матвеем поехали в Полтаву. Велосипед я тоже купила — синий, трёхколёсный, с высокой спинкой. Матвей теперь катается на нём во дворе, а соседские мальчишки смотрят с завистью: у него, мол, велосипед большой, почти взрослый. Весной, когда Константин впервые пришёл забирать сына на выходные уже без трости, он остановился возле велосипеда, посмотрел и сказал:
— Хороший.
А потом повернулся ко мне:
— Ты всё правильно просчитала, Наталья.
Я так и не поняла, что это было — признание, упрёк или попытка похвалить.
Нина Сергеевна больше не забирает Матвея из школы. С внуком она видится по выходным, когда Константин берёт его к себе. Со мной здоровается, но разговоров не заводит. Перед Новым годом передала через Матвея пакет мандаринов и открытку. На конверте было написано: «Матвею». Только ему.
Мне пришлось отказаться от длинных смен. Теперь я работаю до трёх дня, поэтому денег стало меньше — примерно на четыре тысячи восемьсот гривен в месяц. Почти ровно на столько, на сколько суд увеличил алименты. Иногда я сажусь вечером на кухне, открываю калькулятор, снова складываю эти цифры и начинаю смеяться. Одна.
В прошлом году Константин обещал Матвею на день рождения робота-конструктора. Сын ждал. Робот так и не появился, и Константин больше ни разу о нём не вспомнил. Матвей теперь тоже не спрашивает.