— Станете жить отдельно, — продолжала она, будто всё уже было решено. — У вас с Андреем снова всё наладится. А там, глядишь, и внуков мне подарите.
Марина смотрела на Татьяну Олеговну и вдруг поймала себя на страшной мысли: а здорова ли эта женщина вообще? Как можно произносить такие вещи вслух и не понимать, насколько они отвратительны? Неужели, раз сама она мерила людей только выгодой, то была уверена, что и остальные устроены точно так же?
И ведь она даже не постеснялась прямо сказать: теперь Марина стала обеспеченной, поэтому её готовы принять обратно. От этой откровенности стало почти смешно. Марина тихо усмехнулась, поднялась со стула и посмотрела на мать бывшего жениха уже без прежнего смятения.
— Вы даже представить себе не можете, насколько я вам благодарна, — спокойно сказала она. — За то, что когда-то вы сделали всё, чтобы мы с Андреем расстались. Только рядом с Дмитрием я поняла, что значит по-настоящему любить и быть любимой.
Она помолчала, давая словам прозвучать до конца, и продолжила твёрже:
— Именно с ним я узнала, что такое настоящее счастье. Вы можете сколько угодно убеждать меня, что я не выдержу, что однажды пожалею, что сломаюсь. Этого не будет. Я люблю своего мужа. И останусь рядом с ним — в радости, в беде, до самого конца.
Марина выпрямилась, и в её голосе уже не было ни дрожи, ни сомнений.
— Думайте обо мне что хотите. Говорите тоже что угодно. Моего решения вы не измените. Прошу вас больше мне не звонить и не искать встреч. Если вы ещё раз встанете у меня на пути, я найду способ прекратить это окончательно. А то, что ваш сын так и не сумел найти другую женщину, — его проблема. Не моя. Всего доброго.
Сердце у неё колотилось так сильно, будто пыталось вырваться из груди, но Марина развернулась и пошла к парковке. Злости она почти не чувствовала. Вместо неё внутри перемешались брезгливость, усталость и какая-то тяжёлая жалость. Ей было горько от мысли, что на свете существуют люди, способные рассуждать подобным образом.
В погоне за выгодой Татьяна Олеговна, казалось, давно растеряла всё человеческое. Она произносила чудовищные слова и даже не задумывалась: однажды беда может коснуться и её самой. Что бы она сделала, если бы несчастье случилось с Андреем?
Отказалась бы от собственного сына? Отвернулась бы, потому что он стал слабым и нуждался в помощи?
У Марины шумело в голове, но она заставила себя отогнать эти мысли. Нельзя было впускать в душу чужую злость. Не имело смысла пытаться понять, что творится в сознании человека, пропитанного такой холодной жестокостью. Марина боялась только одного — хоть на мгновение стать похожей на неё.
Домой она вернулась раньше обычного. Дмитрий ждал её, и вскоре они вместе вышли на прогулку. Чувствуя рядом любовь и поддержку жены, он начал бороться за себя с такой решимостью, какой Марина раньше в нём не видела. Дмитрий согласился на операцию, а потом, во время восстановления, несмотря на боль, упорно выполнял всё, что требовали врачи.
Марина просила его не торопиться. Повторяла, что никуда не уйдёт, что он не обязан доказывать ей свою ценность. Но Дмитрий всё равно стремился стать сильнее — ради неё, ради их семьи, ради будущего. Он безмерно ценил её заботу, её терпение и то, что в самые тёмные дни она не отпустила его руку.
Через полгода появились первые заметные успехи. Дмитрий уже мог понемногу проходить короткие расстояния сам. Это ещё не было окончательной победой, путь оставался долгим, но они оба понимали: самое страшное позади.
Марина радовалась каждому его шагу так, будто это было чудо. Она всегда шла рядом, крепко держала его за руку и не позволяла ему падать духом. Она любила искренне, всем сердцем, без расчёта и условий. И словно в ответ на эту любовь сама жизнь начала понемногу возвращать им свет.
А вот Татьяну Олеговну ждало то, чего она никак не могла предвидеть. Однажды Андрей, возвращаясь после работы пьяным, попал в аварию. После этого он оказался прикован к постели.
Ухаживая за сыном, Татьяна Олеговна всё чаще вспоминала тот разговор с Мариной. Вспоминала свои слова — и плакала, потому что теперь понимала: беду она словно сама накликала на свой дом. Только изменить уже ничего было нельзя.