Раздался глухой всплеск, и я почти машинально сунула руку в воду, вытаскивая телефон. Экран уже потемнел. Я нажала на боковую кнопку — тишина. Попробовала ещё раз — никакой реакции. Так и замерла посреди кухни, держа в ладонях мокрый аппарат, с которого стекали капли.
Юлия появилась из ванной спустя несколько минут. Ей хватило одного взгляда на меня, чтобы всё понять. Я стояла у раковины с её телефоном, и вода капала прямо на пол.
— Ты брала мой телефон? — голос у неё сразу стал резким.
— Я хотела посмотреть снимки.
— Какие ещё снимки?
— С корпоратива. Хотела увидеть, как ты выглядела в моей шубе.
Она подошла ближе, вытащила телефон у меня из рук и нажала кнопку. Экран не ожил. Юлия повторила попытку, потом ещё одну, но ничего не изменилось.
— Он не включается.
— Я вижу.
— Ты его уронила?
— В раковину.
Она смотрела на меня так, будто не сразу могла поверить в услышанное. На её лице сначала промелькнуло недоумение, затем до неё дошёл смысл, и почти сразу это сменилось злостью.
— Ты хоть понимаешь, что натворила? Телефон новый. Ему всего две недели.
— Я не нарочно.
— Не нарочно? Ты без разрешения взяла мою вещь и уронила её в воду.
— Ты тоже взяла мою вещь без разрешения.
— Шубу? Ты сейчас правда ставишь рядом шубу и телефон?
— А почему нет? И то и другое — личное. Я тебе шубу не давала. Ты мне телефон тоже.
— Но шубу я вернула!
— С пятном.
— Пятно можно вывести!
— А телефон можно отнести в ремонт.
Юлия осеклась. Было видно, что она хочет возразить, но подходящих слов у неё не находится. Она опустилась на табурет и положила телефон на стол. Он лежал между нами мокрый, словно вещественное доказательство.
— Ольга, это разные вещи.
— Чем именно?
— Тем, что я не собиралась тебя задеть. Я просто хотела надеть шубу. А ты… ты полезла в мой телефон, чтобы что-то высматривать. Ты решила меня проверить.
— Я пыталась понять, зачем ты так поступила.
— Ну и поняла?
Я не ответила. На самом деле я не понимала другого: почему ей так трудно было просто спросить. Почему она была уверена, что мои вещи доступны ей по умолчанию. Почему родство, по её мнению, отменяло любые границы.
— Юлия, ты всегда так делаешь, — сказала я тише. — Ещё с детства. Берёшь моё, потому что считаешь: тебе можно. А я обязана промолчать, ведь я старшая.
— Неправда.
— Правда. Ты брала моё выпускное платье. Потом мои серёжки на свидание. Теперь шубу. И каждый раз говорила, что ничего страшного не случилось.
— Потому что это правда мелочи! Мы же семья!
— Семья не означает, что можно распоряжаться чужим без спроса.
Она резко поднялась, снова взяла телефон, вытерла его кухонным полотенцем и аккуратно положила сверху, будто от этого он мог ожить. Потом вернулась на табурет.
— Значит, во всём виновата только я?
— Нет. Я думаю, мы обе поступили неправильно. Я не должна была трогать твой телефон. А ты не должна была брать мою шубу.
— Но ты его сломала.
— Случайно.
— А я шубу не ломала.
— Ты её испортила. Пятно — это тоже ущерб.
Некоторое время Юлия молчала, глядя на телефон.
— Ладно, — наконец произнесла она. — И что теперь?
— Не знаю. Возможно, его ещё можно починить.
— Я узнаю. Но если нет…
— Если нет, я помогу с ремонтом или заменой. Только не потому, что обязана. А потому, что сама так хочу.
Юлия подняла на меня глаза, и впервые за весь разговор в её взгляде не было ни злости, ни обиды.