Скорее, в нём появилось простое недоверчивое удивление.
— Ты правда так думаешь?
— Правда, — ответила я. — Только есть одно условие.
— Какое ещё условие?
— Больше ты не трогаешь мои вещи без разрешения.
Юлия ничего не сказала сразу. Я видела, как у неё внутри поднимается привычное желание огрызнуться, бросить что-нибудь колкое, поставить меня на место. Но на этот раз она будто заставила себя остановиться.
— А ты тогда? — наконец спросила она.
— И я тоже, — сказала я. — Не буду брать твоё без спроса.
— Даже телефон?
— Даже телефон.
Она усмехнулась — неровно, почти через силу, но всё же усмехнулась.
— Ладно. Договорились.
Ушла я от неё примерно через полчаса. Форму для выпечки Юлия так и не вынесла: сказала, что куда-то переложила и позже обязательно найдёт. Я не стала спорить и требовать. Почему-то сил на это уже не было.
Домой я пошла пешком, хотя обычно садилась на автобус. На улице было зябко, но не по-настоящему морозно — воздух просто щипал лицо и освежал голову. Я шла и думала, что у нас с ней так было почти всегда: Юлия берёт, я уступаю. Она просит — я соглашаюсь. Она давит — я отступаю. И я не понимала, сдвинется ли теперь что-нибудь с места или мы просто пережили очередную ссору.
Через два дня она сама мне позвонила. Сказала, что телефон восстановить не удалось: внутрь попала вода, повредились какие-то детали. Говорила она ровно, без обвинений и тяжёлых пауз. Я предложила оплатить половину. Юлия согласилась.
Мы встретились в торговом центре. Я передала ей деньги, она взяла их и тихо поблагодарила. А перед этим достала из пакета мою форму для выпечки — всё-таки нашла. Потом мы неожиданно для обеих зашли в кафе. Заказали чай и какое-то время просто сидели за столиком у окна.
Разговор постепенно пошёл сам собой. Обсудили маму: ей нужно было купить новое одеяло, потому что старое окончательно сбилось комками. Потом Юлия рассказала о работе — её собирались повысить до старшего менеджера. Я искренне за неё порадовалась. Она, в свою очередь, спросила про мою библиотеку. Я сказала, что к нам пришла новая директорка: молодая, но с головой, и, похоже, дело своё знает.
Мы просидели около часа. Это не было похоже на наши прежние разговоры, где я чаще слушала, а она распоряжалась. Но и на тот тяжёлый день это уже не походило. Просто нормальный разговор двух людей, которые вдруг вспомнили, что могут не только спорить.
Вернувшись домой, я разулась в прихожей и открыла шкаф. Шуба висела там же, на своём месте. Я сняла её с плечиков и внимательно посмотрела на воротник. Пятно никуда не исчезло — в чистку я её ещё не относила. Провела пальцем по испорченному меху и вдруг подумала, что, может быть, не стоит торопиться его выводить. Пусть пока останется. Не как наказание, а как напоминание.
Я снова повесила шубу в шкаф и закрыла дверцу.
На кухне щёлкнул чайник — новый, электрический. Старый как раз сломался неделю назад. Я налила кипяток в чашку, бросила заварку и села за стол. За окном падал снег: мелкий, колючий, почти незаметный, но всё-таки настоящий снег.
Я смотрела на тёмный чай и думала о том телефоне. Ведь я могла просто попросить. Могла сказать: «Дай, пожалуйста, позвонить». Но не сказала. Взяла молча. Зачем? Хотела почувствовать, как это — брать чужое без разрешения? Или хотела, чтобы Юлия наконец испытала то, что столько раз испытывала я?
Я не знаю. И, наверное, до сих пор не знаю.
Зато теперь я понимаю другое: мы с Юлией стали разговаривать иначе. Она звонит не только тогда, когда ей что-то от меня нужно. Я тоже набираю её не только для того, чтобы проконтролировать или напомнить. Мы будто стали чуть дальше друг от друга — и одновременно ближе.
Просто теперь, прежде чем войти, мы хотя бы стучим.
А вы бы постучали? Или всё ещё считаете, что к родному человеку можно заходить без стука?