Вы о случившемся никому не сообщили, значит, никто даже не смотрел, выдержит эта стойка нагрузку или нет. А под ней каждый день проходят люди, Валентина Николаевна. В среду вы будете у себя на даче, а я — на складе, прямо под этой конструкцией, с приказом, где стоит моя подпись.
Валентина Николаевна поднялась не сразу. Тяжело, будто через силу, упираясь ладонью в колено. Сапоги влажно чмокнули в размокшей земле. Она забрала у меня моток, положила его на перевёрнутое ведро и снова опустилась рядом — видно было, что ноги её уже не держат. Потом открутила крышку красного термоса, налила туда чай и протянула мне.
— Выпей. Остынет.
Я обхватила крышку обеими ладонями. Чай пах чабрецом, от пластика шло ровное тепло, но пить я не стала.
— Андрею скажу я, — наконец произнесла она. — Не ты. И не Денис. Но в понедельник утром. Все трое.
— Все трое, — кивнула я. — И акт — как есть.
— Дениса уволят.
— Может, и уволят. А может, обойдётся, если он сам придёт и вы будете рядом. Но если вы промолчите, а стойка рухнет, тогда полетим уже все. Только вас в тот момент на складе не окажется. — Я поставила крышку с чаем на ведро. — Руслан приедет в понедельник в одиннадцать. Значит, у нас будет три часа до его появления.
Она долго смотрела то на ряд малины, то на синие петли, перетянутые по проволоке, то на меня.
— В понедельник к восьми буду, — сказала наконец. — Только Денису позвони сама. Я ему этого сказать не смогу.
Вечером я набрала Дениса. Он молча выслушал всё до конца, не перебил ни разу, не задал ни одного вопроса. Только сказал:
— Рубашку поглажу.
А потом, уже тише, добавил:
— Кристине пока ничего не скажу.
И отключился раньше, чем я успела ответить.
В понедельник, в восемь двадцать, мы стояли у двери Андрея Сергеевича: Валентина Николаевна — в тёмном пальто, с тем самым блокнотом в руках, Денис — в тщательно выглаженной рубашке, которая сидела на нём мешковато, и я. От проходной до кабинета он всю дорогу сжимал в кулаке брелок с розовой пустышкой. Ключ впился в кожу и оставил на ладони красный след.
Андрей Сергеевич слушал Валентину Николаевну стоя у окна. Она говорила без лишних слов, почти сухо: двадцать второе января, паллета, повреждённая стойка, двенадцать коробок, акта не составляли. Потом положила перед ним два исписанных от руки листа и белый запечатанный конверт. Конверт Андрей даже не сдвинул с места.
— И что мне теперь со всем этим делать? — спросил он после долгой паузы. — Раньше прийти нельзя было?
— Можно было, — ответила Валентина Николаевна. — Не пришла.
— Андрей Сергеевич, это моя вина, — вдруг выговорил Денис, и на последнем слове голос у него дрогнул. — Валентина Николаевна только прикрывала. Спрашивайте с меня, не с неё.
За всё утро Андрей Сергеевич впервые посмотрел именно на него. Не на бумаги, не на конверт — на Дениса. Потом перевёл взгляд на меня, и мне показалось, что он в уме уже связывает между собой Руслана, субботу и весь этот внезапно испорченный для него порядок.
Я в кармане крутила ручку с обгрызенным колпачком. Молчание затянулось настолько, что Денис начал переминаться с ноги на ногу.
— Сегодня стойку осмотрит монтажник, — сказал наконец Андрей Сергеевич, глядя в листы. — Колосов, акт оформляете по правилам. Вопрос удержания решит комиссия. С работы я вас не снимаю. Пока. Валентина Николаевна, деньги внесёте в среду через кассу. Не конвертом. Руслана я сейчас отменю. — Он повернулся ко мне. — Теперь вас всё устраивает?
— Нет, — ответила я. — Склад я приму только после полного пересчёта. В эту субботу. Весь склад, ряд за рядом. Я и Колосов.
— В субботу выходной.
— Я знаю.
Он достал из папки приказ, зачеркнул старую формулировку и поверх вписал: «после результатов пересчёта». Подписал, даже не поднимая головы. Я поставила свою подпись той самой ручкой с погрызенным колпачком.
Валентина Николаевна забрала со стола свои листы и конверт. Вышла первой. В коридоре она не остановилась и ничего не сказала. Я задержалась у отдела кадров. Галина протянула мне чашку, но я и ей не ответила.
В среду, пятнадцатого числа, в восемь пятнадцать на моём столе уже не было привычной крышки от термоса. Валентина Николаевна отработала до пяти: выдавала поставки, подписывала накладные, отвечала на вопросы. Со мной разговаривала только по делу: «В третьем ряду паллету задержали», «Накладную подпишите до обеда». Красный термос она унесла утром в сумке.
Ровно в пять она положила мне на стол связку. Два ключа на одном кольце: от склада и от кабинета. На кольцо в три оборота была намотана синяя изолента — чтобы я не перепутала их с запасным комплектом на вахте.
— Стойку после монтажника сама ещё раз проверь, — сказала она. — Он любит прихватить сваркой и исчезнуть.
— Проверю.
— До свидания, Марина Павловна.
Одиннадцать лет я для неё была Мариночкой. Она ушла, ни разу не обернувшись. Через несколько секунд на проходной щёлкнул турникет.
В субботу мы с Денисом считали до самого вечера: каждую ячейку, каждый ряд, каждую коробку. Те самые двенадцать, о которых мы уже знали, так и оказались ровно двенадцатью. Ничего лишнего не всплыло. Домой я добралась уже в десятом часу, и от субботы не осталось ничего. Стойку монтажник заменил ещё во вторник, но я всё равно прошла под ней сначала с рулеткой, потом с фонариком, а потом вернулась и проверила ещё раз.
Связку ключей я повесила на гвоздь возле стола. Теперь по утрам чай я наливаю себе сама, и остывает он почему-то быстрее. Через неделю Вера спросила, почему я не куплю нормальный брелок, а таскаю на гвозде эту липкую синюю дрянь. Я сказала, что так не путаю ключи. Изоленту с кольца я так и не сняла.
Текст является художественным произведением. Все совпадения с реальными людьми, обстоятельствами и событиями случайны.