— Значит, так: я остаюсь здесь, а тебе придётся съехать, — Дмитрий выговорил это после паузы, глядя не на меня, а в угол, туда, где под подоконником темнела батарея.
Он уже поужинал и отодвинул тарелку к центру стола. За двадцать один год я выучила этот жест наизусть: именно так он делал всякий раз, когда собирался просить деньги.
— Оксан, сядь, — сказал он перед этим.
— Я и так сижу.
— Нормально сядь. И чайник убери.
Я переставила чайник на подставку. Дмитрий промокнул губы, аккуратно сложил салфетку в четыре раза и уложил её возле тарелки так ровно, будто находился не дома, а за столиком в кафе.
— Я ухожу, — сообщил он. — К Наталье. Она на пятом месяце.
За окном во дворе кто-то пытался завести машину: мотор кашлял, стихал, потом снова вздрагивал. Получилось только с третьей попытки.
— Наталья, из нашей бухгалтерии, — повторил он громче, словно я не расслышала имя, а не весь смысл сказанного.
— Я услышала.
Дмитрий ждал, что я сорвусь. Это было видно по тому, как он развёл локти и упёрся ими в стол, будто заранее приготовился держать оборону. Эту позу я знала слишком хорошо. Точно так же он сидел, когда рассказывал о кредите на гараж, о котором я узнала самой последней.
— Ну вот и всё, — произнёс он. — Что теперь поделаешь.
— Что теперь поделаешь, — повторила я.
И тогда он выдохнул и объявил, что квартира остаётся ему.
Я взяла его тарелку и понесла к раковине. Из крана тянулась тоненькая струйка: заменить его надо было ещё весной, но руки так и не дошли.
— Съехать, значит, — сказала я.
— Оксан, ты сама рассуди. У неё скоро ребёнок. Ребёнку нужна отдельная комната, нужна нормальная двухкомнатная квартира. А ты одна. Тебе и однушки хватит с головой. Найдёшь что-нибудь поблизости, в этом же районе. Ты ведь работаешь.
— Работаю.
— Я тебя не выгоняю, — он поднял обе ладони, будто показывал, что пришёл с миром. — До конца месяца можешь спокойно жить. Я же по-человечески.
Кран продолжал капать. Я докрутила вентиль до самого упора.
— Хорошо, — ответила я.
Он растерянно моргнул.
— В каком смысле — хорошо?
— В прямом. Я тебя поняла.
Дмитрий поднялся, дошёл до холодильника, постоял возле него и вернулся обратно. Ему нужна была моя истерика. Без неё заготовленная сцена разваливалась: он явно приготовил речь о том, что чувства давно умерли, что он тоже страдал, что я сама во многом виновата. А произносить всё это оказалось не к чему.
— Ты почему такая спокойная? — спросил он почти с обидой.
— Мне надо заплакать?
— Да нет, просто… — он снова опустился на стул. — Оксан, у нас с тобой уже давно ничего нет. Ты же сама понимаешь. Последние года три живём как соседи: ты в свою аптеку, я в свой сервис, вечером телевизор.
— Во сколько ты вчера вернулся?
— Это тут при чём?
— Ни при чём. Просто спрашиваю.
— В одиннадцать, — он недовольно поморщился. — Я на смене был.
— На смене, — сказала я и вытерла руки кухонным полотенцем.
— Вот видишь. Ты сразу начинаешь копаться. А Наталья не копается.
— Наталья ждёт ребёнка.
— И что?
— Ничего. Просто у неё ещё не было времени начать.
Он раздражённо махнул рукой, как отгоняют муху над тарелкой.
— Оксан, я всё просчитал. Это не с потолка взято, пойми. Я правда всё просчитал.
Он повторил эти слова два раза и даже кивнул самому себе, будто собственные расчёты окончательно его оправдывали.
Потом Дмитрий собрал спортивную сумку: бритву, зарядное устройство, рубашку на завтра. Сказал, что переночует у Натальи, чтобы мне не мешать. Слово «мешать» он произнёс так бережно, словно нёс через комнату чашку, полную до краёв.
В прихожей он снял с гвоздика свои ключи. На кольце болтался брелок — жестяная рыбка с облупившейся краской. Я привезла её с моря, когда Юлии было шесть лет. Ключи звякнули о его пряжку.
— Ты подумай насчёт района, — сказал он уже у двери. — В нашем дороговато. Посмотри что-нибудь на Молодёжной.
Дверь за ним закрылась. Я осталась стоять в прихожей и слушала, как металлическая рыбка звенит на лестнице: два этажа вниз, потом глухой хлопок подъездной двери.
Телефон завибрировал в девять.
— Мам, — голос Юлии звучал осторожно, будто она входила в комнату к тяжело больному человеку. — Мам, ты как?
— Нормально.
— Он мне утром написал. Что уходит.
Утром. Значит, дочери он сообщил в одиннадцать, а мне — только в восемь вечера, уже после котлет.
— Мам, только ничего не делай сгоряча, — попросила Юлия. — Пообещай.
— Ложись спать. Поздно уже.
Я отключила звонок, достала из кладовки стремянку и полезла на антресоли.
Чемоданы лежали там с прошлого лета: большой и маленький, оба серые, с наклейкой одесского вокзала. Я стащила их вниз, смахнула пыль полотенцем и раскрыла на полу в спальне.
Потом распахнула его половину шкафа.
К половине первого ночи оба чемодана уже стояли в прихожей, застёгнутые. Сверху я положила его зимнюю куртку и коробку из-под ботинок, куда собрала зарядки, ремни и трубку от старого тонометра. Мои вещи остались висеть там же, где и раньше.
На следующий день, ровно в одиннадцать, раздался звонок в дверь. Два коротких, один длинный — так звонила только Валентина Юрьевна.
Свекровь вошла первой: в плаще, с пакетом в руке. На пороге она остановилась и уставилась на чемоданы.
— Это что такое? — спросила она.
— Это вещи Дмитрия.
— Я вижу, что Дмитрия. Я спрашиваю, почему они тут стоят.
Дмитрий протиснулся за ней следом и сразу прошёл на кухню, будто там его ждало какое-то неотложное дело.