Валентина Юрьевна неторопливо расстегнула плащ, сняла его и, будто у себя дома, повесила на крючок — именно на тот, где обычно висела моя куртка.
— Оксана, давай без истерик, по-взрослому, — произнесла она таким тоном, словно пришла мирить детей после ссоры. — Он ведь тебе всё прямо сказал. Не водил за нос, не скрывался годами. Другой бы давно крутил за спиной. А вещи-то зачем швырять? Вещи ни при чём.
— Конечно, ни при чём, — ответила я.
— Вот и хорошо. Собирайся потихоньку. У тебя же сестра в Полтаве, поезжай к ней, поживёшь, зиму пересидишь. А мы тут пока…
— Мам, — донёсся из кухни голос Дмитрия.
— Что «мам»? — резко обернулась она. — Я нормальные вещи говорю.
Не дожидаясь моего ответа, Валентина Юрьевна прошла в комнату. Открыла дверцу серванта, будто проверяла не чужую квартиру, а собственную кладовку. Вытащила супницу — ту самую, которую я покупала на нашу годовщину, — покрутила её в руках, оценила, потом поставила назад.
— Сервиз, между прочим, мой, — сказала она. — Я вам его дарила. Потом заберу.
В этот момент на лестничной площадке хлопнула соседская дверь. Марина вышла с мусорным пакетом, но остановилась, заметив, что наша дверь распахнута настежь.
Я молча взялась за ручку большого чемодана и выкатила его за порог. Следом отправила маленький. Потом вынесла куртку и коробку.
— Ты с ума сошла? — Дмитрий вылетел из кухни. — Ты что творишь?
— Ты заявил, что остаёшься здесь, — я аккуратно поставила коробку на чемодан, чтобы не съехала. — А я говорю, что уходишь ты.
— Оксана Сергеевна, — осторожно позвала Марина с площадки, — у вас всё в порядке?
— Всё нормально, Марина. Просто выносим вещи.
Валентина Юрьевна тут же вышла следом и встала перед чемоданами, словно собиралась закрыть их собой.
— Ты понимаешь, что устраиваешь на глазах у людей? — прошипела она. — Двадцать один год вместе прожили! Он в эту квартиру каждую копейку вкладывал!
— Эту квартиру мне подарила бабушка, — сказала я ровно. — В две тысячи втором. А с Дмитрием мы расписались только в две тысячи четвёртом. Подаренное имущество при разводе не делится. Это моя личная собственность. Хоть двадцать один год проживи, хоть сорок.
На площадке мгновенно стало тихо. Марина с пакетом чуть отступила назад, но уходить не стала.
— Врёшь, — процедила свекровь.
Я вернулась в комнату, достала из шкафа папку с бумагами и снова вышла к двери. Раскрыла нужный документ, подержала перед её лицом несколько секунд и закрыла.
— Дай сюда, — Валентина Юрьевна потянулась рукой.
— Нет.
Дмитрий стоял возле своих чемоданов и молчал. Смотрел не на меня, не на мать, а куда-то вниз, на почтовые ящики этажом ниже.
— Мы в суд подадим, — заявила Валентина Юрьевна. — Есть такое понятие — совместно нажитое. Ремонт делали? Делали. Значит, ему положена доля.
— Подавайте, — ответила я.
— И подадим!
— Валентина Юрьевна, — я взялась за дверь, — я три года возила вас по вторникам в областную больницу. Отпрашивалась с работы, брала машину у Марины, потому что ваш сын не желал ставить свою на платную стоянку возле больницы. Ванную вам кто переделывал? Плитку кто выбирал?
Она впервые за всё утро растерялась.
— Ну так это же… по-семейному было.
— Вот и сейчас по-семейному. Чемоданы внизу надолго не оставляйте, там мальчишки иногда роются.
И я закрыла дверь.
Минут через сорок на площадке уже ничего не стояло.
Юлия приехала ближе к семи, прямо после пар, с рюкзаком за плечами. Сняла обувь, прошла на кухню и села на то самое место, где вчера сидел её отец. Некоторое время она просто молчала, глядя в стол.
— Мам, мне Марина Павловна написала, — наконец произнесла она. — Сказала, ты выставила его вещи на лестницу. При соседях.
— Выставила.
— Мам, ну это же… — она замялась, подбирая слово. — Как будто мусорные коробки какие-то. Он всё-таки мой отец.
— Он отец, — согласилась я. — Но моим мужем он перестал быть вчера в восемь вечера.
— Ты вообще себя слышишь?
Я слышала. За окном уже сгущались сумерки, в доме напротив одна за другой загорались кухонные лампы.
— Пусть поживёт до конца месяца, — сказала Юлия. — В моей комнате. Я всё равно в общежитии. Там раскладушка есть, я постельное привезу. Мам, две недели всего. Пусть человек спокойно найдёт жильё.
Это звучало разумно. Тихо, прилично, без соседей, без скандала на площадке и без чужого шипения мне в лицо. Наверное, именно так и поступила бы взрослая женщина, уважающая себя.
— Нет, — сказала я.
— Почему?
— Не потому, что мне жалко комнату. — Я отвернулась от окна и посмотрела на дочь. — А потому, что не хочу слышать, как он моется в моей ванной. Не хочу слушать, как он через стенку разговаривает с ней по телефону. Ни две недели не хочу. Ни одну ночь.
Юлия поднялась и надела рюкзак.
— Тогда хотя бы замок не меняй, — сказала она уже у двери. — У него там инструменты остались, документы. Дай ему забрать всё по-человечески.
— До выходных менять не буду.
Ключи с жестяной рыбкой на брелоке уехали вместе с ним. Вспомнила я об этом только ночью, когда уже легла.
По средам я начинаю работу в восемь. Наша аптека находится на первом этаже: окна выходят во двор, и целый день мимо них люди таскают пакеты из «АТБ».
Домой я вернулась в половине седьмого.
В ванной стало пусто. На том месте, где раньше стояла стиральная машина, на плитке остался светлый квадрат и обрезанный шланг. На кухне исчезла и микроволновка — вместо неё на столешнице виднелся только жирный прямоугольник и крошки под ним.