Ленту намотали туго, в несколько слоёв. Заменить прибор просили ещё с января, но Валентина Николаевна всякий раз отмахивалась одной и той же фразой: «Пока работает». Новый Андрей Сергеевич такой запрос утвердил бы за сутки. Я подняла терминал с подставки. По краям изолента неприятно липла к пальцам, словно её уже не раз разматывали и снова накручивали.
— Не трогай, — раздалось за спиной.
Валентина Николаевна вернулась раньше, чем я рассчитывала.
— Там обмен настроен, — сказала она. — Новый потом неделю подключать.
— Вы то же самое говорили ещё в январе.
— И в апреле скажу, если понадобится.
Она забрала у меня терминал, аккуратно вернула его на место — ровно, параллельно краю подставки. После этого ушла, а в диспетчерской меня дожидалась крышка с чаем, к которому я так и не притронулась.
Вечером дома я разложила на кухонном столе всё, что успела собрать. Зарплатный лист. Квитанцию за комнату Кати: у дочери оставался последний курс, жильё для неё сняли сразу на год, и оплачивала его я. Копию приказа без подписи, которую распечатала Галина. Жёлтый стикер, вытащенный из кармана.
Надбавка к окладу почти полностью перекрывала оплату Катиной комнаты. Я взяла счёт за свет и на обороте снова всё пересчитала. Если соглашусь на новую должность, больше не придётся каждый месяц делать вид, будто денег хватает.
Ручка с изгрызенным колпачком легла в ладонь сама. Я поставила кончик на строку приказа и замерла. Потом отодвинула ручку, выровняла её вдоль листа. Через минуту снова взяла. Набрала номер Андрея Сергеевича, но, не дождавшись даже первого гудка, сбросила.
Я вырвала тетрадный лист, провела посередине линию. Слева написала: «подписать». Справа: «не подписать». В левой колонке получилось три пункта: комната, кабинет, одиннадцать лет. В правой — всего один: коробки. Я долго смотрела на этот перекошенный список, потом скомкала лист, развернула, сложила вчетверо и спрятала под сахарницу, чтобы он не мозолил глаза.
От Кати пришло сообщение: «Мам, как на работе?» Я набрала: «нормально», стёрла. Написала: «потом расскажу» — и отправила.
После этого достала калькулятор и посчитала то, к чему совсем не хотела прикасаться: двенадцать пропавших упаковок по закупочной цене. Получалось почти пятьдесят шесть тысяч гривен. Больше, чем комната Кати за полгода.
«Поставлю подпись — и всё это станет моим, — думала я. — Не только кабинет и прибавка. Всё, что лежит внутри. И то, что я уже знаю, и то, о чём ещё не догадываюсь».
Приказ я убрала в ящик вместе с квитанциями и задвинула его до конца.
В четверг красный термос так и остался закрытым. Валентина Николаевна прошла мимо диспетчерской прямо к себе, не заглянув даже на минуту, и Вера проводила её взглядом до двери.
— Вы что, поссорились? — спросила она почти шёпотом. — Одиннадцать лет спокойно работали, а тут за два дня всё испортили.
— Мы не ссорились. Просто пока не договорились.
— По-моему, это одно и то же, Марина Павловна.
Я не стала отвечать и открыла утренние заявки. Машины уже ждали, сборщики топтались возле рампы, и до обеда я делала всё, как обычно. Только рука раз за разом сама тянулась к карману, где лежал жёлтый стикер.
В одиннадцать Андрей Сергеевич позвал меня на рампу. Не к себе в кабинет, а наружу, под ветер, который гонял по бетонной площадке рваные куски стрейч-плёнки. Он стоял у края, спрятав руки в карманы куртки, и смотрел, как фура подаётся под загрузку.
— Даю вам последний шанс решить всё нормально, — начал он без предисловий. — Подписываете сегодня — надбавка считается с начала квартала. Не подписываете — в понедельник приезжает Руслан, а вы остаётесь диспетчером. И weekend-смены, на которых вы добираете, я уберу. Договорились?
Смены по выходным — это Катина электричка домой хотя бы раз в месяц. Я это прекрасно понимала. Судя по его лицу, он тоже.
— А если я подпишу, а в ячейке окажется три коробки вместо пятнадцати? — спросила я.
— С чего вы взяли пятнадцать?
— Из вашей же системы.
Он замолчал. Из-под колёс фуры с шорохом посыпался песок, Андрей Сергеевич сделал шаг назад, и тут я поняла: держала его не рампа. В понедельник, двадцатого числа, к нему должна была приехать Елена Юрьевна из головного офиса. Об этом уже знал весь склад.
— Мне нужна чистая ревизия, — произнёс он тише. — Без неожиданностей.
— Тогда проведите пересчёт до её приезда, — ответила я. — Чтобы потом не выяснилось, что эта неожиданность стоит под моей подписью.
Он ничего не сказал. Развернулся и пошёл к двери, но у самого входа остановился и, не оборачиваясь, бросил:
— Я поговорю с Валентиной.
В обед, когда мои девочки ушли в столовую, я взяла блокнот и прошла весь ряд В от начала до конца. Двадцать ячеек, без исключений. По остальным остатки сходились до последней коробки. Недостача сидела только в одном месте — В-четыре. И выглядела она слишком аккуратно: без мелких расхождений, без хвостов. Так бывает не тогда, когда товар потихоньку растаскивают, а когда он исчезает сразу.
Под самой ячейкой, на третьем уровне, стойка стеллажа была слегка вогнута внутрь. Совсем немного, на ширину ладони. Я прошла мимо, затем вернулась и приложила к металлу складной метр. Удар пришёлся сбоку. Сильно. И явно не коробкой.
На обратном пути я столкнулась с Денисом Колосовым, нашим кладовщиком. Он катил пустую тележку. Денису было двадцать четыре, на складе он работал с декабря и обычно здоровался первым со всеми, даже с уборщицей. Сейчас он буркнул приветствие вполголоса, скользнул взглядом мимо меня — к терминалу у весов, потом к двери.
— Денис, В-четыре в январе кто принимал? — спросила я.
— Не я. Мне… мне на погрузку надо.
Он быстро ушёл, тележка жалобно пискнула колесом. А когда я проходила мимо раздевалки, то заметила кое-что у его шкафчика.