— Уберите ручку, Андрей Сергеевич. Подписывать я это не стану.
Он даже не шелохнулся. Лишь придвинул ко мне приказ так, чтобы моя фамилия в нужной строке оказалась прямо под его указательным пальцем. Между нами на столе стоял стакан, а в нём торчала давно высохшая веточка мимозы — кто-то оставил её у него ещё к Восьмому марта.
— Марина Павловна, вы уже который раз отказываетесь. Скажите нормально, в чём причина.
— Скажу. Валентина Николаевна увольняется в среду, пятнадцатого. Проверку вы поставили на понедельник, двадцатое. Если я распишусь сейчас, то к моменту ревизии склад уже будет числиться за мной. А последний полноценный пересчёт был в январе. И тот — беглый.
— Пересчёт был. В программе всё отражено.
— В программе в ячейке В-четыре числится сироп. Только мои сборщики уже третью неделю возвращаются оттуда ни с чем. Значит, кто-то должен дойти туда ногами и пересчитать коробки руками, а не смотреть на цифры в мониторе.
Андрей откинулся на спинку кресла, и оно жалобно скрипнуло. Он повертел ручку в пальцах, потом несколько раз щёлкнул колпачком по столешнице.
— Вы диспетчер. Ваша работа — маршруты распределять. Вам предлагают склад, доплату, отдельный кабинет с окном во двор. Вы одиннадцать лет ждали эту должность. Разве нет?
— Должность — да. Чужие остатки, которые никто вживую не видел, — нет.
— Приказ уже ушёл в отдел кадров.
— Вот пусть там и полежит до понедельника.
Он поднялся, подошёл к окну и распахнул створку. С парковки потянуло мокрым асфальтом. У дальней рампы грузчики как раз заводили фуру задним ходом. Андрей смотрел на неё так пристально, будто именно эта машина была виновата в нашем разговоре.
— У вас время до вечера пятницы, — наконец произнёс он. — В понедельник к одиннадцати приедет Руслан из второго филиала. Он складом уже руководил. Ему всё равно, что там по ячейкам. Подпишет за пять минут.
Я вынула свою ручку — старую, с изгрызенным колпачком, которую таскала ещё с прежнего места работы. На обратной стороне распечатки написала: «Склад приму после фактического пересчёта. М. Соколова». Поставила дату и вернула лист ему.
Андрей пробежал глазами по строчкам, промолчал, подцепил бумагу двумя пальцами и убрал её в папку вместе с приказом.
Возле отдела кадров меня перехватила Галина. Она прижимала к груди стопку личных дел и смотрела так, словно я только что отказалась от крупного выигрыша.
— Марин, ты что, правда не согласилась?
— Не подписала.
— Но там же надбавка! Кабинет! Квартальная премия…
— Я в курсе.
— Валентина Николаевна два года тебя к этому месту подводила!
— Знаю, Галина.
Она открыла рот, будто хотела добавить что-то ещё, но передумала и ушла к себе. Из диспетчерской уже выглядывали наши: Вера — с гарнитурой на шее, Диана — с недоеденным бутербродом в руке. Новость добралась до них быстрее, чем я сама.
— Руслана дожидаешься? — спросила Вера. — Он тебя живьём сожрёт.
Я молча села за свой стол, вывела на экран возвраты за последнюю неделю и жёлтым маркером отметила все позиции, которые шли из ячейки В-четыре. За три недели набралось одиннадцать строк: «пустой поддон», «товар отсутствует», «не найдено на месте». Рядом с монитором я приклеила жёлтый стикер с номером ячейки и количеством по учёту. Объяснять больше ничего не стала.
Каждое утро ровно в восемь пятнадцать, все одиннадцать лет, Валентина Николаевна встречала меня одинаково. Она откручивала крышку красного термоса, наливала туда чай с чабрецом и ставила на край моего стола, даже не спрашивая, хочу ли я пить. Пока чай остывал, мы разбирали ночные поступления на приёмку.
В среду крышка с чаем уже ждала меня на столе. А самой Валентины Николаевны в диспетчерской не оказалось.
Я нашла её на складе, в проходе между вторым и третьим рядами. Она водила карандашом по строчкам в своём клетчатом блокноте — том самом, с загнутыми углами, который никому не разрешала даже открывать. Судя по тому, как были напряжены её плечи, Андрей уже успел с ней поговорить, и теперь она ждала, что я окликну её первой.
— Ты хоть понимаешь, кого сама себе в начальники тащишь? — сказала она, не поднимая головы. — Руслан за неделю тебя отсюда выдавит.
— Я не Руслана тащу. Я добиваюсь пересчёта.
— Пересчёт будет в понедельник, как и положено. Вот после него и подпишешь.
— После понедельника вас здесь уже не будет. А остатки останутся мне такими, какие есть сейчас.
Только тогда она посмотрела на меня. Лицо у Валентины Николаевны было широкое, спокойное, с двумя глубокими складками возле рта, которые почти никогда не разглаживались. Сейчас эти складки стали ещё резче.
— Марина. Я тридцать лет на этом складе. У меня в ячейках порядок.
— Тогда пересчитаем ряд В. Сегодня. Вдвоём.
— Сегодня у меня поставка. — Она резко захлопнула блокнот. — Иди работай.
Я не ушла. Подождала, пока она направится к воротам встречать машину, и свернула в ряд В. На третьем уровне, в ячейке В-четыре, у самой дальней стенки стояли три коробки детского сиропа от кашля. Всего три. На моём стикере, по данным системы, значилось пятнадцать.
Я пересчитала их ещё раз, дотронулась до каждой коробки, потом сложила стикер и убрала в карман. Двенадцать упаковок не могли просто испариться, и уж точно их не растащили по мелочи.
Возле весов, на подставке, лежал терминал сбора данных — тот самый, с трещиной через весь корпус, кое-как стянутой синей изолентой.