— А кухня там какая? — продолжила Наталья, не подозревая, что я слышу каждое слово. — Мне надо понять, какие шкафы подойдут.
Дмитрий замялся.
— Наташ, тут… есть один момент.
— Какой ещё момент?
— С квартирой возникла проблема.
— В смысле проблема? — В её голосе сразу появилась настороженность. — Дмитрий, ты же говорил, что жильё оформлено на вас двоих. Что твоя половина там есть.
Я сделала шаг к открытой двери.
— Наталья, — произнесла я достаточно громко, но без крика, — это Оксана. Квартира принадлежит мне. Бабушка оформила её на меня за два года до нашей свадьбы. У Дмитрия здесь нет ни комнаты, ни шкафа, ни угла. Так что жить ему сейчас негде. Дальше решайте сами.
Дмитрий резко прижал телефон к уху, но смысла в этом уже не было.
Несколько секунд в трубке стояла тишина.
— Дмитрий, — наконец сказала Наталья. Теперь её голос звучал совсем иначе: глухо, жёстко, почти чужим. — И что ты мне все эти полгода рассказывал?
— Наташ, я сейчас объясню…
— У меня однокомнатная квартира. В ней мама после операции и ремонт наполовину разобран. Куда я тебя дену? На балкон?
— Я что-нибудь придумаю. Сниму. До Нового года точно…
— Мне в январе рожать, — перебила она. Каждое слово она выговаривала отдельно, будто ставила точки в документе. — Мне врач сказал не нервничать. Приедешь тогда, когда решишь вопрос с жильём. Но не на этой неделе.
В трубке пошли короткие гудки.
Дмитрий остался стоять на лестничной площадке: в одной руке телефон, в другой — пиджак. Квитанция соскользнула с его плеча и упала на ступеньку.
— Ну что, довольна? — спросил он.
— Нет.
— Ты ведь нарочно ей это сказала.
— Да, нарочно, — ответила я. — Она беременна. Она собиралась жить с тобой и расставлять тут мебель. Пусть заранее понимает, с кем имеет дело.
— Она бы всё равно узнала.
— Конечно. Только, скорее всего, уже в январе, с младенцем на руках.
Он сделал шаг ко мне, и я вдруг поняла: злости в нём почти нет. Он уже не нападал — он просил.
— Оксан. Одну ночь. Я хоть на кухне лягу, прямо на полу. Мне не впервой. Завтра уеду.
— Нет.
— Двадцать один год, Оксана.
— Двадцать один, — спокойно согласилась я. — И последние полгода из них ты ходил к юристу и считал, как бы оставить меня без крыши над головой. Поезжай к матери.
— А вещи? — спросил он после паузы. — В кладовке мой инструмент. Удочки там же.
— В субботу до двенадцати. Я буду дома.
— Оксан, ну хотя бы чай налей. Я с семи утра на ногах.
Я держалась за дверную ручку и смотрела на него. На человека, про которого знала всё до мелочей: какой рукой он берёт чашку, как морщится от горячего, с какой стороны обходит лужу.
— Нет, — сказала я. — Уходи.
Он спустился на один пролёт, остановился и поднял голову.
— Мать меня съест, — пробормотал он.
— Знаю.
Он набрал её прямо на лестнице. Я слышала, как Валентина Юрьевна сразу сорвалась на крик: что она предупреждала, что теперь стиральную машину ставить некуда, в коридоре она мешает, подключить её там невозможно, телевизор она убирать не собирается, и пусть он даже не надеется.
Потом внизу хлопнула подъездная дверь.
Я вернулась в квартиру и позвонила мастеру по номеру с объявления на щитке.
Он приехал к девяти вечера. Осмотрел замок, покрутил ключ, сказал: «Меняем личинку, сувальдный механизм не трогаем», — и почти сорок минут возился с дверью. Потом протянул мне три новых ключа и чек.
— Две тысячи шестьсот гривен, — сказала я Юлии через полчаса, когда она позвонила.
— Сколько?! Мам, две тысячи шестьсот за железку внутри замка? Ты серьёзно? Я бы тебе за восемьсот в интернете нашла.
— Это вечерний вызов. И нормальная личинка.
— Мам, ты за один день выгнала папу, поссорилась с бабушкой и потратила две тысячи шестьсот гривен. Тебе самой не страшно?
— Спокойной ночи, Юль.
Я отключила звонок и осталась сидеть на кухне. Дверь теперь закрывалась на новый ключ. В квартире пахло машинным маслом — мастер щедро смазал механизм. Передо мной на столе лежали три одинаковых ключа, совершенно голые, без единого брелока.
Позже я встала и погасила свет в прихожей. За двадцать один год я почти никогда этого не делала: Дмитрий всегда возвращался поздно.
Минуло три недели.
Дмитрий теперь живёт у матери, в проходной комнате. Стиральная машина всё так же стоит у неё в коридоре, накрытая клеёнкой. Подключить её там негде, а продавать Валентина Юрьевна не разрешает — говорит, хорошая вещь, жалко отдавать.
Мне он не звонит. Звонит Юлии — по воскресеньям. И каждый раз осторожно спрашивает, не говорила ли я о нём что-нибудь на работе. Валентина Юрьевна набирает её чаще, обычно по вечерам, и подробно объясняет, какой я оказалась на самом деле.
В суд они так и не пошли. Видимо, юрист на проспекте объяснил им всё достаточно понятно.
Заявление на развод я подала в понедельник. Через месяц нас разведут.
Наталья должна родить в январе. Юлия уже сказала, что поедет в роддом — знакомиться с сестрой. Она спросила, поеду ли я вместе с ней. Я тогда не смогла ничего ответить. До января ещё есть время придумать.
В субботу я отнесла бельё в прачечную на углу, сдала мешок, взяла квитанцию и пошла пить кофе.
Ключ у меня теперь один. И в кармане он больше не звенит.