Квартира находилась на первом этаже старой пятиэтажки. Окна смотрели в тесный двор, и именно этот двор стал для Полины почти всей вселенной — дальше него её жизнь будто и не распространялась.
Валентина Николаевна уже не могла возить внучку по врачам. Для неё самой спуститься по лестнице и добраться хотя бы до лавочки у подъезда было испытанием, а поездки в больницы на другой конец города казались чем-то совершенно невозможным. Она не справлялась даже с обычным бытом: могла забыть поставить чайник, забыть пообедать, забыть, принимала ли таблетки. Следить за тем, ела ли Полина, во сколько легла, как себя чувствует, у старушки просто не оставалось сил.
В школу Полина не ходила. В обычную её не приняли, а до специальной нужно было ездить далеко, с пересадками, с документами, с бесконечными разговорами по кабинетам. Валентина Николаевна однажды попробовала этим заняться, но быстро поняла, что не выдержит. И отступила. Она просто продолжала существовать — день за днём, утро за утром, вечер за вечером. Рядом с ней так же бесцельно существовала Полина, не осознавая, что именно с ней не так, почему она отличается от других детей и для чего вообще просыпается каждое утро.
Полина была не просто нездоровым ребёнком. В её медицинских бумагах значились тяжёлая умственная отсталость и расстройство аутистического спектра. Но сухие диагнозы ничего не объясняли ни соседям, ни самой Валентине Николаевне, ни тем более Полине. Для окружающих она была странной девочкой, которая с рассветом выходила во двор и начинала выть. Не плакать, не кричать — именно выть: долго, тягуче, надрывно, будто потерянная собака, оставшаяся без хозяина и без дороги домой.
Иногда она могла часами стоять у дерева, прижавшись лбом к коре, и что-то шептать ему, словно перед ней был живой собеседник. Она повторяла одни и те же слова: что он её друг, что он хороший, что он не причинит ей боли, что он всё понимает. Бывали дни, когда Полина забиралась к мусорным бакам и начинала рыться внутри, вытаскивая пластиковые бутылки, обрывки бумаги, грязные тряпки, какие-то никому не нужные мелочи. Потом она раскладывала найденное на асфальте с таким видом, будто это были драгоценности.
На детской площадке ей тоже хотелось быть среди других. Она подходила к малышам, пыталась включиться в их игру, но делала это по-своему: толкалась, хватала за руки, издавала непонятные звуки, будто не умела иначе показать интерес. Дети пугались, начинали реветь, а взрослые резко подскакивали, хватали своих сыновей и дочерей и уводили их подальше, одновременно крича Полине, чтобы она не смела приближаться. Полина не понимала, за что её гонят. Не понимала, почему одни смотрят на неё с отвращением, другие — с жалостью, а третьи — со страхом. Она просто жила так, как умела, и в этом заключалось самое страшное.
В соседнем подъезде того же двора жила Ольга. Ей было сорок пять. Она работала в школьной столовой, дома её ждал муж, который часто пил, и сын-девятиклассник, мечтавший поскорее вырваться из этой квартиры и уехать куда-нибудь подальше.
Ольга была резкой, уставшей, внутренне ожесточённой женщиной. Жизнь давно приучила её терпеть, но терпение это было не мягким, а колючим. Она не любила, когда кто-то нарушал привычный порядок, не выносила беспорядка, шума, непонятного поведения. Всё, что выбивалось из её представлений о нормальности, раздражало её почти физически. Полина стала для неё именно таким раздражителем — живым, постоянным, ежедневным.
Каждое утро Ольга слышала этот вой. Он проникал через форточку, через закрытые окна, через стены, будто специально цеплялся за нервы. От него у неё сжимались зубы и начинала болеть голова. Она видела, как Полина бродит по двору, как лезет в мусор, как пугает малышей, и всё больше злилась. Ей казалось несправедливым, что всем приходится подстраиваться под одну девочку, которая не понимает ни правил, ни запретов. Ольга не спрашивала себя, виновата ли Полина в том, какая она есть. Она только думала: сколько это ещё будет продолжаться?
И однажды решила, что молчать больше не станет.
Это произошло в субботу, в самом конце мая. День выдался тёплым, почти летним, и после затяжной холодной весны двор ожил: на лавочках сидели женщины, по асфальту носились дети, кто-то катался на самокате, кто-то возился в песочнице, у качелей выстроилась очередь.
Полина вышла, как обычно, из подъезда и направилась к старому тополю, который рос почти в центре двора. Она прижалась к стволу плечом, потом лбом, замерла на несколько секунд и вдруг завыла — громче, чем обычно. В этом звуке было что-то особенно тоскливое и пронзительное. Видимо, внутри у неё происходило что-то тяжёлое, но выразить это словами она не могла. Дети начали оборачиваться. Некоторые захихикали, другие насторожились. Маленькая девочка лет пяти сорвалась с места и побежала к матери, испуганно выкрикивая:
— Мама, мама, там сумасшедшая!
Ольга сидела на лавочке возле подъезда и наблюдала за происходящим всё мрачнее. Когда Полина отошла от тополя и приблизилась к качелям, где сидел маленький мальчик, Ольга напряглась. Полина протянула к нему руки — не для того, чтобы ударить, а, похоже, чтобы качнуть, помочь, поучаствовать. Но выглядело это пугающе: резкое движение, странное выражение лица, нечленораздельный звук.
Ольга резко поднялась.
— Эй, ты! — крикнула она так громко, что во дворе сразу стало тише. — Ты что творишь? Зачем к ребёнку лезешь? Ты хоть понимаешь, что делаешь?
Полина обернулась. Смысл слов до неё, возможно, не дошёл, зато тон она почувствовала мгновенно. В этом голосе были злость и угроза. Девочка отступила, широко раскрыла глаза и посмотрела на Ольгу растерянно, почти по-звериному — так смотрит испуганное существо, которое уже ждёт удара, но не понимает, за что.
Ольга схватила её за запястье. Сжала сильно, грубо, и Полина вскрикнула. Потом соседка потащила её к подъезду.
— Пойдём, пойдём, — повторяла Ольга, не отпуская. — Сейчас я тебя к бабушке отведу. Хватит уже. Поговорим с ней наконец. Сколько можно это терпеть? Сколько можно всем мучиться?
Валентина Николаевна открыла не сразу. За дверью долго звякал замок, слышалось тяжёлое дыхание, шарканье тапочек. Руки у старушки дрожали, и ключ никак не хотел повернуться. Когда дверь наконец распахнулась, она увидела перед собой Ольгу — красную от злости, с перекошенным лицом, — и Полину, которая плакала, вырывалась и пыталась спрятать руку.
— Что произошло? — тихо спросила Валентина Николаевна. — Ольга, зачем ты её тащишь? Что случилось?
— Зачем тащу? — Ольга отпустила Полинину руку, и девочка тут же метнулась в угол прихожей, села прямо на пол и начала раскачиваться взад-вперёд. — Вы серьёзно спрашиваете? Валентина Николаевна, вы вообще видите, что вокруг делается? Вы понимаете, что ваша внучка вытворяет? Она воет с утра до вечера, детей пугает, по мусоркам лазит, на площадке к чужим малышам пристаёт! Я сегодня еле успела её от качелей отогнать. А если бы она толкнула мальчика? Если бы он упал? Вы хоть понимаете, что она может быть опасной?
— Она не опасная, — ответила Валентина Николаевна почти шёпотом, но уверенности в её голосе не было. Даже она сама не была в этом уверена.