— Для кого ты её родила, Марина? Для кого? — Юлия резко подалась вперёд, будто пыталась не просто спросить, а заставить подругу наконец услышать то, от чего та девять месяцев пряталась.
Вопрос повис в больничной палате, тяжёлый и беспощадный. Это была шестая палата родильного отделения обычной городской больницы. У стены, на узкой койке, лежала женщина лет тридцати пяти с отёкшим, измученным лицом. Её звали Марина. Несколько часов назад она родила девочку.
Врачи уже ушли, медсестра поставила на тумбочку тарелку каши и стакан чая, и Марина осталась одна — пока дверь не приоткрылась и внутрь не вошла Юлия. Больничный халат болтался на ней, как чужая одежда: размера на два больше, надетый прямо поверх кофты. Без него, как объяснила медсестра, в отделение посетителей не пропускали.
Юлия принесла пакет с бананами и соком. Поставила его рядом с нетронутой кашей, села на стул у кровати и посмотрела на Марину таким взглядом, каким смотрят на человека, совершившего непоправимую ошибку.
— Ну что, — произнесла она сухо. — Поздравляю, значит. Девочка?
— Девочка, — ответила Марина хрипло, будто сорвала голос криком. — Три двести. Сказали, крупная.
— Крупная, — повторила Юлия, и в этом слове прозвучала не радость, а горькое недоумение. — А ты ведь заранее знала, какой она может родиться. Знала, когда ещё ходила беременная. Или будешь говорить, что тебе никто ничего не говорил?
Марина отвернулась к стене. Она понимала: Юлия не станет подбирать мягкие слова и утешать её. Она скажет всё прямо. А правда была именно тем, от чего Марина убегала все эти месяцы, как от поезда, который всё равно догонит.
— Знала, — наконец выдавила она. — Ещё на первом УЗИ предупредили, что есть нарушения. Сказали, вероятна умственная отсталость. Что потом нужны будут врачи, наблюдение, лечение. Я всё знала, Юлия. Я не маленькая и не глупая. Я понимала.
— Понимала? — Юлия сжала пальцы на краю стула. — Ты понимаешь, что у тебя самой почки почти не работают? Что тебе неизвестно, сколько осталось? Ты понимаешь, что у этого ребёнка нет отца и не будет, потому что тот негодяй, который тебя бросил, даже не в курсе, что ты родила? Ты понимаешь, что привела в этот мир человека, которому, возможно, придётся страдать всю жизнь? И ты сама будешь страдать. И все, кто окажется рядом, тоже.
Марина зажмурилась. Этот упрёк она слышала не впервые. Ей задавали похожие вопросы врачи, мать, участковая гинеколог, даже случайная женщина в очереди на УЗИ, которая рассказывала про сестру: у той родился ребёнок с ДЦП, а потом сестра не выдержала и покончила с собой. Все спрашивали одно и то же. Все — кроме самой Марины.
Потому что ответ у неё был. Только он казался слишком стыдным, слишком простым и до боли человеческим, чтобы произнести его вслух.
— У всех есть дети, — сказала она почти шёпотом. — У всех. А я чем хуже? Я разве не человек? Я тоже хочу, как другие. Чтобы у меня был ребёнок. Чтобы кто-то называл меня мамой. Чтобы было ради кого просыпаться утром. Ты понимаешь это? Понимаешь, что я всю жизнь одна? Что у меня никого нет? Я смотрю на чужих детей во дворе и думаю: почему не я? Почему у них есть семья, а у меня нет? Я не выбирала болезнь. Не выбирала одиночество. Но родить я могла выбрать. И я выбрала.
Юлия откинулась на спинку стула. В её взгляде появилось то выражение, с которым смотрят на человека, только что признавшегося в чём-то страшном и беззащитном одновременно.
Ей хотелось сказать многое. Что желание быть «как все» не может оправдывать появление на свет ребёнка, который сам ничего не просил. Что материнство — не награда и не способ залатать собственную пустоту, а обязанность, тяжёлая и ежедневная. Что если ты не в силах дать ребёнку нормальную жизнь, то твоя мечта превращается в эгоизм, прикрытый красивыми словами. Что Марина сейчас думает о себе, о своей боли и своём одиночестве, но не о девочке, которая лежит в детском отделении и ещё не знает, какая судьба её ждёт.
Но Юлия промолчала. Слишком поздно было спорить. Ребёнок уже родился.
— Ладно, — сказала она наконец глухо. — Только сразу знай: помогать я тебе не буду. Не потому что хочу быть жестокой. Просто не смогу. У меня и своих бед хватает. Сидеть с ней я не буду. Смотреть на всё это тоже не смогу. Понимаешь?
— Понимаю, — тихо ответила Марина.
В её голосе не было обиды. Она и правда понимала. Никто не обязан был брать на себя её решение.
— Я никого не прошу, — добавила она. — Сама справлюсь.
Юлия поднялась.
— Справишься… Ну, дай Бог.
Она вышла, и палата снова стала тихой. Марина лежала одна, глядя в сторону окна, и пыталась привыкнуть к новой мысли: теперь у неё есть дочь. Само слово «дочь» звучало внутри странно, непривычно, почти неправдоподобно. Она не знала, что ей делать — плакать или улыбаться.
Марина думала, что даст девочке красивое имя. Например, Полина. В этом имени ей слышалось что-то светлое, нежное, будто обещание лучшей жизни. Она представляла, как будет любить её сильнее всех на свете, как станет бороться за неё, ходить по врачам, искать помощь, терпеть трудности и делать всё, чтобы Полина однажды выросла счастливой.
Марина тогда ещё не знала, что через семь лет её не станет. Почечная недостаточность, о которой врачи предупреждали не раз, всё-таки заберёт её. А Полина останется с бабушкой.
И жизнь девочки окажется совсем не такой, какой её мать представляла в ту ночь в роддоме.
Прошло одиннадцать лет. Марина умерла, когда Полине было семь. После похорон девочка осталась жить у бабушки — Валентины Николаевны.
Валентине Николаевне исполнилось семьдесят восемь. Ноги у неё болели так, что каждый шаг давался с трудом. Сердце часто сбивалось, голова кружилась внезапно и сильно, и старушка боялась однажды упасть посреди комнаты и уже не суметь подняться. Она жила в маленькой квартире, где теперь почти полностью замкнулся весь мир Полины.