— Что?.. — вырвалось у него наконец.
— Всё имущество завещано Дмитрию Викторовичу Мезенцеву, — спокойно, почти без нажима повторила Елена Николаевна. — Ваш отец имел на это законное право. Документ оформлен добровольно, без признаков давления.
— Но… почему? — Андрей услышал собственный голос будто издалека, словно говорил не он, а кто-то рядом. — Я же его сын. Единственный сын. Почему всё — Дмитрию?
Елена Николаевна несколько секунд молчала. Затем вновь раскрыла папку, осторожно вынула отдельный лист и положила перед собой.
— К завещанию приложена записка. Написана рукой вашего отца. Он отдельно просил, чтобы её зачитали именно вам. Текст такой: «Андрей, прости меня. Я так и не нашёл в себе сил сказать это при жизни. Дмитрий — мой сын. Родной, по крови. От Марины Мезенцевой. Это случилось ещё до твоего рождения. Я не ищу оправданий. Просто хочу, чтобы ты знал правду. Дом и земля должны перейти ему. Не потому, что я любил его сильнее. А потому, что был перед ним виноват. Прости».
После этих слов тишина в кабинете стала почти осязаемой. Настенные часы, до того едва слышные, вдруг застучали резко и глухо, будто кто-то бил молотком по дереву. Андрей смотрел на нотариуса и ждал, что она сейчас вздохнёт, покачает головой и скажет: «Произошла ошибка». Или хотя бы: «Это недоразумение». Но Елена Николаевна ничего подобного не произнесла. Она лишь сидела напротив, с тем самым сочувствующим выражением, от которого становилось ещё хуже.
— Нет, — сказал Андрей хрипло. — Это неправда. Такого быть не может. Дмитрий — сын Владимира Мезенцева. Они с отцом дружили. Всю жизнь дружили. Они…
— Владимир Мезенцев не был биологическим отцом Дмитрия, — мягко, но твёрдо произнесла нотариус. — По крайней мере, Алексей Сергеевич был в этом уверен. Он говорил со мной об этом не один раз. Ваш отец хотел, чтобы вы узнали правду. Не для того, чтобы вас ранить. А чтобы вы поняли причину его решения.
— Дмитрий… он знает?
— Да. Алексей Сергеевич рассказал ему три года назад. Дмитрий навещал его во время болезни. Тогда ваш отец и признался.
Андрей поднялся со стула. Колени словно стали чужими, мягкими, ненадёжными. В висках гудело, перед глазами на мгновение потемнело.
— Я могу уйти?
— Можете. Но вам всё равно придётся прийти ещё раз для оформления необходимых процедур.
Он вышел из нотариальной конторы, даже не попрощавшись. Снаружи моросил дождь — мелкий, холодный, осенний, такой, от которого промокает не одежда, а настроение. Андрей остановился на крыльце и несколько секунд просто стоял, не понимая, куда идти дальше. Отцовский дом находился всего в двух кварталах. Дмитрий жил почти рядом, в соседнем дворе, в квартире, полученной когда-то от завода. Всё было близко — улицы, дворы, подъезды, знакомые с детства окна. И вдруг всё это стало чужим.
Он пошёл к матери.
Марина сидела на кухне за чашкой чая. Когда Андрей вошёл, она подняла глаза и сразу поняла: по его лицу, по неподвижной позе в дверях, по тому, как он молчал слишком долго.
— Что случилось? — спросила она. — Что там сказали?
— Завещание, — произнёс он. — Отец оставил всё Дмитрию.
Чашка тихо звякнула о блюдце. Мать поставила её медленно, аккуратно, будто боялась расплескать не чай, а остатки самообладания.
— Что?
— Всё, — повторил Андрей. — Дом. Участок. Деньги на счёте. Землю за рекой. Всё Дмитрию.
— Почему?
Он молчал. Слова застряли где-то в горле. Марина смотрела на него всё пристальнее, и в её глазах появлялось что-то тёмное, тяжёлое, пугающее.
— Андрей, почему? Я спрашиваю.
— Потому что Дмитрий — его сын, — наконец сказал он. — Биологический. От связи с тётей Мариной Мезенцевой.
Мать медленно поднялась. Ей пришлось опереться ладонями о стол, будто пол под ногами качнулся. Лицо стало белым, почти серым.
— Что ты сейчас сказал?
— Отец написал это в записке к завещанию. Дмитрий — его сын от Марины Мезенцевой. Это было до моего рождения. Или… я уже ничего не понимаю. Но нотариус сказала, что он сам так написал.
Марина неподвижно смотрела на сына. Потом вдруг рассмеялась. Но это не было похоже на смех. Скорее короткий, рваный, злой звук, от которого у Андрея по спине прошёл холод.
— Значит, признался всё-таки, — сказала она. — Подлец. Всю жизнь врал, а перед смертью решил очистить совесть. Как благородно. Как честно.
— Мам…
— Я знала! — закричала она так резко, что Андрей вздрогнул. — Слышишь? Я всегда знала! Про эту Марину, про их связь, про всё! Я знала, что он таскался к ней. И знала, что Дмитрий его ребёнок. Я всё знала, Андрей!
Он отступил на шаг.
— Ты знала?
— Знала! — Марина уже кричала в полный голос, и в этом крике было столько старой боли, столько накопленной ненависти, что Андрей почти не узнавал собственную мать. — Узнала, когда тебе было четыре года. Нашла письма. Она писала ему. «Алексей, милый, наш сын растёт…» Наш сын! Тварь! Я тогда выгнала его. Выставила из дома. И правильно сделала. Он предал меня. Он всю жизнь был предателем!
— Почему ты мне ничего не сказала?
— А зачем? — выкрикнула она. — Чтобы ты с детства ненавидел собственного отца? Чтобы рос с этой грязью в голове? Я хотела, чтобы у тебя был отец. Пусть слабый, пусть лживый, пусть предатель, но отец. Я терпела. Молчала. Разрешала тебе ездить к нему. Делала вид, что всё как у людей. А он… он даже после смерти всё разрушил. Всё! Мерзавец!
Она опустилась на стул. Плечи её мелко дрожали. Марина плакала — Андрей видел это впервые в жизни. Плакала и одновременно шептала проклятия, будто не могла остановиться.
— Он отдал ему всё, — говорила она сквозь слёзы. — Всё, что должно было достаться тебе. Дом. Землю. То, что оставалось от семьи. Он передал всё чужому мальчишке. Чужому!
— Он не чужой, — тихо возразил Андрей. — Если это правда, он тоже его сын.
— А ты тогда кто? — мать резко подняла на него мокрые глаза. — Ты кто, Андрей? Ты законный сын. Единственный. А он… он ошибка. Грех. Его вообще не должно было быть.
— Мам, не надо так.
— А как мне говорить? — прошептала она, и голос снова сорвался. — Я столько лет жила с этим. Знала, что мой муж спал с соседкой и сделал ей ребёнка. Видела этого мальчика во дворе. Смотрела, как он растёт, и понимала, чей он. И молчала. Ради тебя молчала. А теперь Алексей взял и отдал ему всё. Даже дом. Даже землю, которую дед оставил нашей семье. Всё!
Марина резко встала, ушла в спальню и с силой захлопнула дверь.
Андрей остался на кухне один. Он сел на табурет, уставился в стену и долго не двигался. Мысли спутались в один тяжёлый ком, где не было ни начала, ни конца.
Ночью он так и не уснул. Лежал на диване в гостиной, смотрел в белёсый потолок и думал обо всех сразу. О матери, которая столько лет носила в себе ненависть и делала вид, что живёт обычной жизнью. Об отце, который молчал почти до самой смерти. О Дмитрии, знавшем правду три года и тоже ничего не сказавшем. И о себе — единственном человеке в этой истории, которого все решили оставить в неведении.
Утром Андрей отправился к Дмитрию.
Дверь открыли не сразу. Дмитрий стоял на пороге в домашних штанах и растянутой майке, небритый, с усталым лицом. Он не выглядел удивлённым. Скорее так, будто ждал этого визита с той самой минуты, когда правда должна была выйти наружу.
— Проходи, — сказал он.
Андрей вошёл. Квартира была тесной, но убранной. На столе уже стояли бутылка водки, две рюмки, нарезанный хлеб и колбаса. Дмитрий явно подготовился. И именно это почему-то разозлило Андрея сильнее всего.
— Ты знал, — сказал он, не садясь. — Всё это время знал и молчал.
— Три года, — ответил Дмитрий. — Не всю жизнь. Три года.
— И за эти три года ты ни разу не сказал мне.
Дмитрий опустил взгляд, потом снова посмотрел на него.
— Это была не моя тайна, Андрей.