— Не твоя? — Андрей будто поперхнулся этими словами. — Дмитрий, ты мне не чужой человек. Мы знакомы с детского сада, с шести лет. В одной песочнице ковырялись, вместе дрались, вместе мирились. Ты стоял рядом со мной на моей свадьбе. Ты был мне почти братом. А выходит, всё это время молчал.
Дмитрий медленно опустился на стул. Потянулся к бутылке, наполнил обе рюмки, но к своей даже не прикоснулся.
— Присядь, — глухо произнёс он. — Пожалуйста, Андрей. Я расскажу всё, как знаю.
— Сидеть я не собираюсь, — отрезал Андрей. — Мне нужно понять, как такое вообще могло случиться. Мой отец… твоя мать… Они были вместе? Пока твой отец… пока дядя Володя…
— Да, — тихо сказал Дмитрий. — Были. Подробностей я не знаю. Мать никогда со мной об этом не говорила. Мне рассказал отец. Алексей Сергеевич. Три года назад.
— И что именно он тебе сказал?
Дмитрий взял рюмку, сделал небольшой глоток и сразу поморщился, словно водка оказалась горькой не на вкус, а сама по себе.
— Сказал, что любил мою мать. Что это не было случайной глупостью на одну ночь. Они тогда были молодые, вокруг всё летело кувырком, отношения у всех путались. Твой отец и мой отец… то есть Владимир… дружили, но там всё было непросто. Алексей Сергеевич только-только женился на твоей матери. Моя мать уже была женой Владимира. А потом между ними началось… — он устало провёл ладонью по лицу. — Несколько месяцев это продолжалось. Потом мать поняла, что беременна. И сама не знала, чей ребёнок. Владимир был уверен, что его. Твой отец тоже, кажется, надеялся, что его. А когда я появился на свет, стало слишком заметно: я похож на Алексея Сергеевича. Очень похож.
— Дядя Володя понял?
— Конечно. Он был не слепой и не дурак. Окончательно всё сошлось, когда мне года три исполнилось. Тогда и случился скандал. Мать призналась. Владимир хотел уйти. Но не ушёл. Из-за меня. Сказал, что вырастит меня как родного. И вырастил. Его не стало, когда мне было двадцать. А я до сих пор не знаю, сумел ли он когда-нибудь простить её по-настоящему.
Андрей стоял посреди комнаты и чувствовал, как внутри всё осыпается, будто старый потолок после удара.
— А моя мать? — спросил он почти шёпотом. — Она тоже знала?
Дмитрий не ответил сразу.
— Знала.
— С какого времени?
— Когда тебе было примерно четыре. Может, пять. Она узнала и ушла от твоего отца. Ты, наверное, помнишь, как они тогда ругались. Ты был совсем маленький.
Андрей действительно помнил. Не ясно, не подробно — обрывками, как сон после пробуждения. Закрытая дверь кухни. Мамин плач. Отец, говорящий вполголоса. Он никогда не спрашивал, из-за чего всё это было. Дети редко задают вопросы, на которые взрослые не хотят отвечать.
— Значит, знали все, — произнёс он медленно. — Моя мать. Отец. Дядя Володя. Тётя Марина. Ты. Все, кроме меня.
— Тебя пытались уберечь.
— Уберечь? — Андрей резко вскинул голову. — Да, хорошо уберегли. Спасибо. Я жил среди лжи и считал, что всё нормально. Думал, у меня обычная семья. Думал, ты мой друг. А теперь выясняется: мой отец спал с твоей матерью, ты мне брат, и я узнаю об этом последним.
— Не последним, — сказал Дмитрий. — Просто позже остальных. Тогда все решили, что так будет лучше.
— Лучше для кого? — Андрей почти выкрикнул это. — Для отца? Для матери? Для тебя?
Дмитрий поднялся. Он был выше Андрея, шире в плечах, но сейчас в его лице не было ни вызова, ни превосходства. Только усталость.
— Мне это знание тоже не принесло ничего хорошего, — сказал он. — Когда я узнал, мне было тридцать четыре. Думаешь, я обрадовался? Нет. Я просто понял, что человек, которого я всю жизнь называл отцом, мне не отец по крови. А человек, которого я считал соседом и другом семьи, оказался моим настоящим отцом. И я понятия не имел, как с этим жить. Я не мог прийти к тебе и вывалить всё это. Это была не моя история. Не моё право. Это была тайна твоего отца, моей матери и твоей матери.
— А теперь право появилось?
— Теперь он умер, Андрей. Теперь это уже не тайна, которую можно спрятать. Это факт. И тебе самому придётся решить, что с ним делать.
Андрей наконец сел. Взял рюмку, которую Дмитрий налил для него, и выпил одним движением. Горло обожгло, в глазах на миг потемнело.
— Дом, — сказал он хрипло. — Участок. Деньги. Он всё записал на тебя.
— Я ничего у него не просил.
— Но он всё равно оставил тебе.
— Потому что чувствовал вину. Передо мной. Перед моей матерью. Наверное, перед всеми. Он просто не знал другого способа.
Андрей посмотрел на него и понял, что глаза наполняются слезами. Он ненавидел это, ненавидел собственную слабость, но ничего не мог с собой сделать.
— Забирай, — сказал он. — Всё забирай. Дом, землю, деньги. Всё до последнего.
— Андрей…
— Я сказал — забирай. Раз он так распорядился. Раз ты его сын. Раз я всю жизнь стоял где-то сбоку и даже не знал этого.
— Я не хочу.
— А я не хочу на это смотреть! — сорвался Андрей. Он вскочил так резко, что стул ударился о пол. — Не хочу жить в доме, где каждая стена пропитана ложью. Не хочу ходить по земле, которая, оказывается, не моя. Забирай, Дмитрий. Забирай всё!
Он вылетел из квартиры и с силой захлопнул за собой дверь. На улице дождь стал плотнее, тяжелее. Андрей шёл, не выбирая дороги, не понимая, куда его несут ноги. Просто шёл вперёд, пока город расплывался перед глазами.
Через два дня он вернулся в Днепр. Мать не поехала провожать его. После того разговора они почти не обменялись ни словом. Она передвигалась по квартире тихо, с каменным лицом и плотно сжатыми губами. А он не находил ни одной фразы, которая могла бы что-то изменить. Он не мог её утешить. Не мог оправдать. Не мог простить. Поэтому просто уехал.
Дальше жизнь будто снова вошла в привычную колею. Работа, дом, семья, повседневные дела. Андрей заставлял себя не возвращаться мыслями к отцу, к Дмитрию, к тому городу и к старому дому. Иногда получалось. Иногда прошлое всё равно пробиралось в голову — особенно ночью.
Он лежал без сна и вспоминал, как они с Дмитрием в детстве ловили рыбу на речке, строили шалаши между деревьями, делили один велосипед на двоих и ругались из-за каждой мелочи, чтобы через час снова стать неразлучными. Андрей перебирал эти воспоминания и не мог понять, какие из них остались настоящими, а какие теперь отравлены ложью. Потом приходил к одному и тому же выводу: настоящим было всё. Просто правда оказалась куда тяжелее и запутаннее, чем он привык думать.
Мать звонила примерно раз в месяц. Голос у неё оставался ровным, сухим, будто из него вынули всё живое. Об отце она не говорила. Дмитрия тоже не упоминала. Делала вид, что ничего не произошло, словно жизнь застыла в тот день, когда тайна поднялась на поверхность, и больше уже не двинулась с места.
Спустя полгода раздался очередной звонок.
— Андрей, — сказала мать после короткой паузы. — Ты знаешь, что Дмитрий отказался от наследства?
Он стоял в коридоре своей квартиры в Днепре, сжимая телефон, и несколько секунд не мог произнести ни звука.
— Что?
— Он отказался. От всего. От дома, от участка, от денег. Подал заявление нотариусу. Сказал, что не имеет права это принимать. Я только сегодня узнала. Елена Николаевна позвонила.
— Когда он это сделал?
— На прошлой неделе. Он тебе ничего не говорил?
— Нет.
Мать снова помолчала.
— Андрей… он оставил тебе письмо. Елена Николаевна сказала, что оно у неё. Для тебя.
Андрей отключил звонок. Постоял посреди коридора ещё минуту, не двигаясь. Потом молча пошёл собирать сумку.
В родной город он приехал на следующее утро. К матери не заехал. В нотариальную контору тоже не пошёл. С вокзала сразу направился к Дмитрию.
Дверь открылась почти сразу. Дмитрий стоял на пороге — почти такой же, каким Андрей запомнил его полгода назад.