Он скинул обувь и, даже не заходя в комнату, произнёс из прихожей таким тоном, будто рассказывал, что на улице дождь:
— Денис Сомов сказал, что я ворую из карманов.
— С чего он вообще это взял?
Пётр пожал плечами.
— Не знаю. Уже все в курсе.
Он сказал это и ушёл в ванную. Руки мыл долго. Я стояла и слушала, как вода льётся без остановки.
Я набрала Анастасию. Она сразу заявила, что Андрей не болтун, что не надо перекладывать вину на её ребёнка, если я за своим не уследила, и оборвала разговор. Второй раз я звонить не стала.
В субботу, почти через три недели после того семейного обеда, мы с Петром поехали на автомойку. Нужно было потом заехать на шиномонтаж и поставить зимнюю резину, а машина выглядела так, что к людям показываться было стыдно. Мой старенький серый седан с того вторника ездил только со мной — на работу и обратно. Пётр в школу ходил пешком, через двор, а по выходным мы почти никуда не выбирались.
Мойка самообслуживания стояла на выезде из города. Жетон стоил двадцать гривен. Пётр любил там пылесос: толстый шланг гудел, как зверь, и втягивал всё, что попадалось. На соседнем месте какая-то женщина вытряхивала детское автокресло, и из него прямо горстями сыпалась гречка. Откуда в детском кресле взялась гречка, я до сих пор не понимаю.
— Мам, подвинь сиденье, — попросил Пётр. — Там что-то шуршит.
Я отодвинула переднее пассажирское кресло до самого упора. Пётр просунул туда шланг, пылесос взревел, захлебнулся и будто подавился. Сын выключил его, наклонился и достал из-под сиденья конверт.
Белый, припылённый, с замятым уголком. К нему прилип сложенный вчетверо талон из поликлиники. На лицевой стороне крупным, знакомым почерком свекрови было выведено с нажимом: «Зубы».
Пётр держал находку двумя пальцами, вытянув руку, словно конверт мог обжечь.
— Мам, я его туда не клал. Честно.
— Я знаю, сынок.
Я присела боком на водительское сиденье, оставив ноги снаружи, и всё вспомнила. Тот вторник. Переход возле поликлиники. Передо мной резко затормозил фургон, я вдавила педаль тормоза, и сумка свекрови слетела с её колен. Всё содержимое рассыпалось под ноги. Она собирала вещи, ворчала, что я веду машину как маршрутчик. Видимо, собрала не всё.
А потом я сделала то, за что потом даже была себе немного благодарна. Включила камеру на телефоне. Сняла сиденье, место, откуда достали конверт, пыль на бумаге. Развернула талон: тот самый вторник, двенадцать сорок, приём у травматолога. Открыла конверт и пересчитала деньги прямо на видео. Двадцать четыре купюры по тысяче гривен. Под ними лежал чек из банкомата — тоже вторничный, девять утра с минутами.
Двадцать четыре тысячи. Ровно до гривны.
Пётр всё это время стоял рядом, так и держа в руке шланг. Пропылесосить салон мы уже не успели: жетон сгорел, а под пассажирским креслом на коврике осталась широкая серая полоса пыли.
Виктор вернулся из гаража уже под вечер. Я молча положила конверт на кухонный стол и включила ему запись. Он просмотрел видео дважды. Потом взял конверт, подержал на ладони, будто пытался понять, настоящий он или нет.
— Поехали сейчас к маме, — сказал он наконец. — Отдадим, и всё закончится. Ты даже не представляешь, как она обрадуется.
— Нет.
— Екатерина…
— Она обыскивала его при всех. При Анастасии. При Андрее. Теперь в классе его называют карманником. А мы должны тихо привезти деньги, она скажет: «Ну нашлись и нашлись», — и всё? А Пётр так и останется мальчиком, у которого выворачивали карманы?
— И что ты предлагаешь? Объявление на весь город развесить?
— Завтра у Анастасии день рождения. Все будут там. Те самые люди.
Виктор долго не отвечал. Сел, тут же поднялся, открыл холодильник, посмотрел внутрь и закрыл, так ничего и не взяв.
— Это жестоко, — произнёс он. — Ей шестьдесят восемь.
— А Петру одиннадцать.
— Нас туда вообще не приглашали.
— Тебя приглашали.
Он коротко усмехнулся, вышел на балкон и простоял там минут десять без куртки. Когда вернулся, уши у него были красные, совсем как у сына. Больше он ничего не сказал.
Ночью я снова не смогла уснуть. Сидела на кухне, а конверт лежал передо мной в прозрачном пакете для заморозки. Я смотрела на него и думала: вдруг Виктор прав. Пожилая женщина, испугалась, решила, что потеряла большие деньги. Может, просто отнести утром, отдать у двери, никого не заставлять извиняться — и пусть всё само как-нибудь уляжется.
Почему-то вспомнился Арсений из старшей группы. Полгода он говорил «лыба» вместо «рыба», я занималась с ним, объясняла, повторяла, но толку не было никакого. А потом однажды в раздевалке, натягивая сапог, он вдруг выдал правильное «р» — громкое, раскатистое. Его мама расплакалась прямо там, в пуховике и с шарфом на шее. Хотя это, конечно, было совсем о другом.
Я набрала свекрови сообщение: «Конверт нашёлся». Наверное, целую минуту смотрела на эти слова. Потом удалила.
В дверях показался Пётр — в пижаме, сонный, щурящийся от света.
— Мам, а бабушка скажет им, что это был не я?
— Скажет, — ответила я.
И в тот момент я действительно в это верила.
Конверт возле торта
Дверь открыла сама свекровь. Она посмотрела сначала на меня, потом на Петра за моей спиной, потом на пакет в моей руке.
— Вас не приглашали.
— Мы всего на пять минут.
Я прошла на кухню, даже не сняв обувь. То, что я не разулась, поняла уже потом, когда Анастасия мне это припомнила. Пётр же свои ботинки снял и аккуратно поставил у стены.