На кухне оказалось тесно и душно от людей. Анастасия сидела во главе стола — в новой блузке, с таким видом, будто всё вокруг принадлежало только ей. Андрей уткнулся в телефон. Тётя Наталья, сестра свекрови, приехала из Сум с пирогом. Виктор стоял возле окна. На столе уже ждал торт, в него были воткнуты свечи, но зажечь их ещё не успели. Магнитик из Одессы, как и раньше, висел на холодильнике.
Я вынула из пакета конверт и положила его на скатерть — прямо рядом с тортом.
— Вы тогда при всех потребовали вернуть деньги. Вот я и возвращаю. Тоже при всех.
В кухне стало так тихо, что из соседней комнаты вдруг отчётливо послышалось тиканье тех самых часов.
Следом я положила возле конверта талон и чек.
— Это всё оказалось под пассажирским сиденьем в моей машине. Во вторник, за пять дней до того воскресенья, я отвозила вас в поликлинику. У переезда резко притормозила, и ваша сумка свалилась вниз. Талон — за тот день. Чек из банкомата — тоже. Пётр после этого в моей машине не ездил: в школу он ходит пешком, а сюда в прошлый раз мы приезжали на машине Виктора. Есть запись, как мы нашли конверт. Если кому интересно — могу показать.
Свекровь взяла конверт. Разорвала край, достала деньги и начала пересчитывать, беззвучно шевеля губами. Досчитала до конца, снова вложила купюры внутрь и пригладила клапан ладонью.
— Я ведь тогда и правда сумку уронила, — произнесла она тихо, будто не людям за столом, а самой себе.
— Ты специально устроила это на мой день рождения? — Анастасия смотрела на меня так, словно я подошла и плюнула ей в торт.
— Да, специально, — ответила я. — Чтобы здесь были все, кто тогда это слышал.
Я повернулась к свекрови.
— А теперь скажите Петру. Громко. Что он ничего не брал.
Она приподняла подбородок. Но посмотрела не на Петра, а прямо на меня.
— Перед ним я оправдываться не буду. Он у меня уже брал, все это знают. Нашлось — и слава богу.
Пётр стоял в дверном проёме. Почти на том самом месте, где три недели назад стояла она, держа раскрытую сумку. Лица его я не видела — только уши и напряжённую шею.
— Тогда ещё одно, — сказала я. — Виктор перевёл вам двадцать четыре тысячи гривен. Это были деньги на брекеты Петру. Конверт нашёлся. Верните перевод. Сейчас.
— Екатерина, ну у человека праздник, — тётя Наталья даже приподнялась со стула. — Ну нельзя же так, ей-богу.
Я не стала ей отвечать.
Свекровь долго смотрела на Виктора. Он сначала отвёл взгляд в окно, потом всё-таки повернулся к ней.
— Мам, — сказал он глухо. — Переведи обратно.
Она полезла за телефоном. Долго тыкала пальцем в экран, ошибалась, возвращалась, снова нажимала не туда. Андрей молча протянул руку, забрал у неё телефон, что-то спросил вполголоса. Она кивнула. Через минуту в кармане у Виктора коротко звякнуло уведомление.
Свекровь поднялась и резко отодвинула стул.
— Уходите, — сказала она.
Потом помолчала и, глядя уже на сына, добавила:
— Все трое.
Виктор взял куртку и вышел первым. Свечи на торте так никто и не зажёг. По крайней мере, при мне.
Брекеты Петру поставили через месяц. Первые дни он мог есть только пюре и сам над собой смеялся, что теперь у них с бабушкой почти одинаковый рацион. Потом шутить на эту тему перестал.
Свекровь нам больше не звонит. Виктор ездит к ней по воскресеньям один, возвращается к ужину и ничего не рассказывает. Я тоже не спрашиваю. Анастасия удалила меня из семейного чата «Родня» в тот же вечер. Протез, говорят, свекрови уже сделали.
Однажды я увидела её из машины. Она стояла на остановке возле поликлиники, с той самой сумкой на плече. Переступала с ноги на ногу и явно берегла больное колено. Был вторник, я ехала с работы. Сзади кто-то нервно посигналил, и я проехала мимо. Остановиться я могла. Почему не остановилась — до сих пор сама себе толком объяснить не могу.
Как-то вечером Виктор долго сидел на балконе. Потом позвал меня и сказал:
— Тогда я должен был первым сказать, что никто не будет выворачивать ребёнку карманы. Я промолчал. — Он сделал паузу. — Но при всех ты зря, Екатерина. Мама теперь почти из квартиры не выходит.
Кто именно разнёс по классу историю про карманы, так и осталось непонятным. Андрей клянётся, что это был не он. Что свекровь нащупала в сумке в ту субботу, когда проверяла конверт, я тоже не знаю. Может, футляр от очков.
В ноябре у свекрови был день рождения — шестьдесят девять. Пётр подошёл ко мне на кухне, когда я тёрла свёклу для винегрета.
— Мам, — сказал он. — А можно я к бабушке схожу? Один. Без вас.
— Можно, — ответила я.
Он кивнул и ушёл одеваться. Вернулся часа через два с банкой квашеной капусты и ничего не рассказал. Эта банка до сих пор стоит у нас в холодильнике. Никто её не открывает.
И я всё думаю: ведь можно было отдать тот конверт тихо. В тот же вечер. У неё в прихожей. Без Анастасии, без тёти Натальи, без торта на столе. А я дождалась чужого праздника, положила деньги на скатерть и там же, при гостях, потребовала вернуть перевод.