Я взяла творог и две маленькие баночки детского пюре — знала, что от такого она обычно не отказывается.
Дверь Галина Сергеевна открыла не сразу. Сначала смерила взглядом меня, потом пакет в моей руке, молча посторонилась и впустила. Дальше кухни мы не пошли. На подоконнике в стеклянной банке стояла луковица: зелёное перо вытянулось так нелепо и длинно, что перегнулось через край, легло на батарею и высохло.
— Галина Сергеевна, давайте спокойно восстановим, где лежал конверт. По дням. Я не ругаться приехала.
— А что тут восстанавливать? — Она опустилась на стул и положила ладони на клеёнку, будто на допросе. — Во вторник утром сняла деньги в банкомате возле почты. Убрала во внутренний карман, тот, что на молнии. В субботу проверяла — был на месте. В воскресенье уже не было.
— В субботу вы его вынимали?
— Нет. Рукой потрогала. Лежал, я же сказала.
Во вторник, к слову, я сама отвозила её в поликлинику. У неё болело колено, и по вторникам я через неделю забирала её примерно к двенадцати. Но если в субботу конверт ещё был при ней, значит, вторник выпадал из этой истории. Тогда я именно так решила — и дальше эту мысль не раскручивала.
— А в воскресенье до обеда к вам кто-то приходил? Может, соседка заходила?
— Екатерина. — Галина Сергеевна посмотрела прямо, не моргая. — Ты к чему клонишь? Что я сама куда-то засунула? Или что Анастасия взяла? Или Андрей?
— Я к тому, что Пётр был у вас в коридоре не один.
— Пётр у меня уже однажды брал.
После этих слов мы обе замолчали. В комнате за стеной громко тикали часы — не ровно, а с каким-то сухим потрескиванием, словно внутри у них отваливалась маленькая деталь.
Потом Галина Сергеевна отвернулась к окну и уже совсем другим тоном сказала, что в магазине теперь покупает в основном фарш и творог, потому что остальное ей нечем жевать. Что к стоматологу она записалась ещё в апреле, а в понедельник должна была внести первый платёж. Говорила она не жалобно. Скорее так, будто признавалась в чём-то стыдном. На последних словах голос сорвался, и она нарочно закашлялась, чтобы я этого не заметила.
Я вдруг вспомнила, как она две недели жила у нас, когда Пётру было три месяца. Ночами ходила с ним на руках по коридору, чтобы я могла хоть немного поспать. Её тапочки шлёпали туда-сюда, туда-сюда, и я засыпала под этот мягкий, однообразный звук.
У меня уже вертелось на языке: давайте я вам одолжу. Но я промолчала. Одолжить — значит признать, что возмещать действительно есть за что.
— Раз уж вы такие правильные, — Галина Сергеевна снова повернулась ко мне, и голос у неё стал прежним, жёстким, — пусть Виктор отдаст. Он сын, поймёт.
— Виктор не станет платить за то, чего Пётр не совершал.
— Увидим, — сказала она. — И возить меня больше не надо. Анастасия отвезёт.
Пакет с творогом я оставила на табуретке возле двери. Когда я уходила, она даже не протянула к нему руку.
В пятницу у Петра была назначена консультация у ортодонта. О брекетах нам говорили ещё весной, и с той самой весны мы всё откладывали. На общем накопительном счёте, оформленном на Виктора, было тридцать шесть тысяч гривен. Первый взнос составлял восемнадцать тысяч.
Ортодонт — полная женщина в зелёном медицинском костюме — уже успела показать Петру на снимке зуб, который рос не туда. Пётр оживился только из-за того, что этот зуб назывался клыком, как у волка.
Девушка на ресепшене, с бровями, нарисованными двумя одинаковыми удивлёнными дугами, провела мою карту и подняла глаза:
— Оплата не проходит. Недостаточно средств.
Карта у меня была дополнительная, привязанная к тому самому счёту. Я открыла банковское приложение. Тридцати шести тысяч там уже не было. Осталось двенадцать. В четверг, в 19:40, был сделан перевод: Галина Сергеевна К., двадцать четыре тысячи гривен. Без пояснения, без подписи, просто перевод.
Пётр стоял рядом и смотрел, как я листаю экран. Я быстро убрала телефон в сумку и сказала, что перенесём запись на следующую неделю, потому что у банка, похоже, сбой. Он кивнул. Кажется, не поверил ни одному слову.
Дома я дождалась, пока он сядет за уроки, и вышла к Виктору на балкон. Он курил, хотя ещё летом уверял, что бросил.
— Ты перевёл ей деньги.
— Перевёл.
И даже не обернулся. Вот просто стоял спиной, как будто я спросила, вынес ли он мусор.
— Это были деньги на брекеты Петра.
— Екатерина, она сказала: вернём — и всё, она забудет. Больше никому ни слова. Я хотел, чтобы это наконец закончилось. Понимаешь? Просто закончилось.
— Ты мог хотя бы сказать мне.
— Ты бы не разрешила.
Не разрешила бы. Это правда.
— Ты заплатил за кражу. Значит, для всех она была.
— Это ничего не значит.
— Для неё — значит. Для Анастасии — тоже. Завтра вся родня будет уверена, что отец расплатился за сына.
— В декабре дадут премию, положим обратно.
— Виктор, дело не в деньгах.
Он стряхнул пепел в пустую банку из-под горошка и только тогда посмотрел на меня. Уставше, раздражённо — словно это я всю неделю звонила ему и давила на жалость.
— А в чём тогда? Мама одна. Ей шестьдесят восемь. У неё зубов почти нет. А Пётр через месяц и не вспомнит.
— Вспомнит, — сказала я.
За моей спиной скрипнула балконная дверь. На пороге стоял Пётр в носках, с тетрадью по математике в руке.
— Пап, — тихо спросил он. — Ты за меня бабушке деньги отдал?
Пять минут на пылесос
Виктор ответил что-то вроде: «Это взрослые разговоры, иди занимайся уроками». Пётр ушёл. И больше о деньгах не спросил ни разу. Лучше бы спросил.
Через неделю Пётр вернулся из школы.