— А если при этом ты ещё рассказываешь жалостливые истории про безденежье и безвыходное положение, — продолжила Наталья уже тише, но от этого её слова прозвучали ещё жёстче, — то меня это касается самым прямым образом. Ты хотела каждый месяц получать около четырнадцати тысяч гривен чистыми, а сама жить здесь на всём готовом: пользоваться моей техникой, моим ремонтом, моей кухней и заодно украшать свежие стены своими розами.
Муж растерянно заморгал. Он перевёл взгляд с Натальи на сестру, будто только сейчас начал понимать, что происходит, и недоверчиво нахмурился.
— Валентина, это правда? — спросил он глухо. — Ты действительно сдала квартиру рабочим? Ты же мне говорила, что просто закрыла её, потому что жить там некому, а продавать жалко.
— Ну и что, если сдала! — сорвалась Валентина на визг и швырнула бумаги на стол так, что листы разлетелись веером. — Я что, не имею права заработать лишнюю копейку? Я одна сына тяну! Твоя жена для родного племянника несколько метров пожалела, а ты стоишь и ей в глаза заглядываешь! Мы бы тут спокойно пожили, ничего бы с её драгоценной квартирой не случилось! А она мне под нос договоры суёт, печати показывает, будто я какая-то мошенница! Да подавитесь вы своими ключами, своим ремонтом и этой квартирой!
Она резко развернулась к сыну, который всё это время сидел у двери возле сумок и побледневшим лицом смотрел то на мать, то на дядю.
— Егор, поднимай вещи! — приказала Валентина, хватая свою кастрюлю. — Нечего нам оставаться в этом гадюшнике. Здесь нас за людей не держат, каждую чужую гривну считают. Поедем к тёте Тамаре на другой конец города. Она, в отличие от некоторых, не разорится, если пустит переночевать без этих идиотских бумажек.
Егор ничего не ответил. Щёки у него налились густым стыдливым румянцем. Он молча подхватил клетчатую сумку, мешок с обувью и почти бегом вышел на лестничную площадку. Валентина прижала к себе кастрюлю со щами, бросила на Наталью последний тяжёлый взгляд и вылетела следом. Входная дверь захлопнулась с таким грохотом, что на кухонной перегородке тонко звякнули стеклянные вставки.
В прихожей остался только муж. Он стоял возле мешка с картошкой, неловко переступая с ноги на ногу, тяжело дышал и явно не знал, куда деть руки. Вид у него был одновременно виноватый, злой и растерянный.
— И зачем ты всё это устроила? — наконец выдавил он, не поднимая глаз. — Нельзя было потом, спокойно, на кухне мне сказать про объявление? Обязательно надо было при мальчишке мать унижать? Эти бумаги раскладывать, как на допросе? Теперь Валентина со мной вообще разговаривать не будет. Ты сама всё разрушила из-за пустой квартиры.
— Семью разрушает не тот, кто ставит границы, — ровно сказала Наталья, собирая разлетевшиеся листы и складывая их обратно в кожаную папку. — Семью разрушает тот, кто пытается без спроса устроиться на чужой шее и ещё прикрывается родством. А мешок свой забирай сейчас же. Спускайся вниз, пока твоя сестра не уехала. В моей квартире картошка храниться не будет.
Она защёлкнула замок на сумке, взяла со стола ключи и выразительно посмотрела на мужа, кивнув в сторону двери.
Он ещё несколько секунд стоял на месте. На скулах у него ходили желваки, но возразить по существу было нечего. В конце концов он молча нагнулся, взвалил на плечо тяжёлый пыльный мешок и поплёлся к выходу, волоча ноги, словно после поражения.
Наталья дождалась, пока его шаги стихнут на лестнице. Потом закрыла дверь на оба замка, достала из кладовки ведро и швабру и тщательно вымыла в прихожей грязные следы от мокрых сапог Валентины. Лишь после этого подошла к окну.
Внизу Валентина с ожесточением заталкивала клетчатую сумку в багажник машины брата. Она размахивала свободной рукой и что-то кричала в серое дождливое небо, будто спорила уже не с людьми, а с самой судьбой. Егор стоял под козырьком подъезда, засунув руки в карманы, и смотрел только себе под ноги.
Через два дня Наталья сдала квартиру через проверенное агентство недвижимости. Новыми жильцами стала молодая семейная пара: спокойный инженер с завода и его жена, учительница младших классов. Они внимательно прочитали договор, не стали задавать лишних вопросов, подписали каждый лист, сразу перевели на карту оплату за первый месяц и внесли полный залог за сохранность бытовой техники и свежего ремонта.
В квартире Натальи наконец воцарились тишина и порядок. Муж ещё целую неделю ходил мрачный, спал на диване в гостиной и нарочито пил чай из отдельной кружки, всем видом показывая глубочайшую обиду. Он почти не разговаривал, хлопал дверцами шкафчиков и изображал оскорблённое достоинство.
Но к следующим выходным подошёл срок очередного платежа по его автокредиту. Денег на карте, как обычно, не хватило. И тогда ему пришлось самому зайти к Наталье на кухню и начать разговор первым, забыв о демонстративном молчании.
Наталья сидела за столом и спокойно проверяла в банковском приложении поступивший перевод от новых квартирантов.
— Чайник закипел, — неловко сказал муж, поставив перед ней сахарницу. Потом присел на край табурета и отвёл взгляд. — Ты это… можешь в этом месяце немного добавить на кредит? Премию задержали, не хватает шести тысяч гривен.
Наталья сделала глоток горячего чая, заблокировала телефон и посмотрела на него без злости, но очень внимательно.
— Добавлю, — сказала она. — Только под расписку. И с возвратом ровно через две недели, когда тебе перечислят аванс. Мы с тобой взрослые люди. А порядок в денежных вопросах, как выяснилось, отлично бережёт семейное спокойствие.
Муж молча потянулся за ручкой.