— К тому же передние тормозные колодки на моей машине так и не заменены, хотя я просила тебя заняться этим еще в сентябре, — продолжила Наталья. — Тогда ты отмахнулся: сказал, что тебе не до моих проблем и пусть автомобиль стоит в гараже. Вот он и стоял. Целый. В тепле. Под крышей. И, главное, не подвергая никого опасности.
— Из-за каких-то двух тысяч гривен ты разыграла весь этот спектакль? — Андрей презрительно дернул уголком рта. — Родная мать оставила сына с семьей мерзнуть в аэропорту, потому что пожалела топлива? Да забери ты свои несчастные сто двадцать гривен за дорогу, подавись ими!
Он резко полез во внутренний карман куртки, достал потертое портмоне и нарочито медленно вытащил несколько мятых купюр, будто собирался бросить их на полку для обуви.
— Убери деньги, — сказала Наталья ровно, без крика, но в ее голосе прозвучало столько усталой твердости, что рука Андрея застыла на полпути. — И хорошо запомни: повторять я не стану. Твоя бесплатная служба доставки на колесах закрылась. Мой дом, моя машина и мое время больше не являются приложением к вашим поездкам, отпускам и удобствам.
Андрей замер, сжимая купюры пальцами. Так мать не разговаривала с ним никогда. Даже когда он в школе приносил плохие оценки, срывал уроки или попадал в неприятности, она обычно пыталась объяснить, оправдать, пожалеть, найти мягкие слова.
— Ты это сейчас серьезно? — уже не так уверенно спросил он, опуская руку. — Из-за одной поездки ты решила испортить нормальные отношения? Мы ведь по-человечески попросили помочь.
— По-человечески — это когда сначала интересуются, как я себя чувствую, есть ли у меня силы, не страшно ли мне ночью ехать по скользкой трассе в непогоду, — тихо, но отчетливо ответила Наталья. — А когда мне бросают в трубку: «Приедешь к четырем утра, ничего с тобой не случится», — это не просьба. Это привычка распоряжаться чужой жизнью как своей. Нанимайте носильщиков, забирайте багаж и отправляйтесь домой отдыхать. Адрес тещи вам известен. Доедете общественным транспортом — трамваи уже ходят, город проснулся.
Она положила ладонь на край входной двери, недвусмысленно показывая: разговор подошел к концу.
— Мам, подожди, — Андрей растерянно посмотрел на Викторию, которая вдруг стала необычайно тихой и уже осторожно отступала к лестнице, стараясь не встречаться со свекровью глазами. — Мы вообще-то рассчитывали у тебя позавтракать. Посидеть немного, пока пробки разойдутся. Мы с дороги, не спали, голодные.
— В доме напротив недавно открыли отличную пекарню, — спокойно сказала Наталья. — Там тепло, вкусно и всегда рады тем, кто готов платить за свой комфорт. А у меня сегодня законный день отдыха. Я намерена выспаться хоть до вечера. Мне ведь, как ты сам сказал, не на завод к семи утра.
Она мягко потянула дверь на себя. Замок щелкнул сухо и окончательно.
За дверью на несколько секунд повисла тяжелая тишина. Слышно было только сдавленное дыхание Андрея да далекий механический стук лифта, чьи двери где-то наверху открывались и закрывались без толку. Потом донеслось глухое раздраженное бурчание сына, нервный шепот Виктории и надсадный грохот колес чемоданов по бетонным ступеням. Лифт, словно нарочно, застрял на верхнем этаже, и тащить вниз тяжелые сумки с курортными покупками Андрею пришлось собственными руками.
Наталья постояла в прихожей еще мгновение, прислушиваясь к удаляющимся звукам, а затем вернулась на кухню. Она налила себе свежего чая, аккуратно отрезала ровный кусок яблочного пирога и устроилась у окна.
Дождь за стеклом постепенно стихал. Серую мокрую кашу во дворе начинал укрывать чистый снег — мягкий, спокойный, почти беззвучный. Белые хлопья ложились на асфальт, на темные лужи, на крыши припаркованных машин, будто заново переписывали утро.
И Наталья вдруг почувствовала не злость и не обиду, а странное, непривычное облегчение. Внутри стало тихо и просторно. Словно вместе с закрытой дверью захлопнулась старая страница — та самая, на которой слишком долго оставляли место для чужой грубости, потребительского отношения и уверенности, что мать обязана всегда терпеть.