Она, не снимая куртки, бросила в сторону кухни:
— Я в магазин. Ненадолго. Я быстро.
Я вышел ей наперерез.
— В какой ещё магазин?
— За тетрадью.
— Телефон у меня.
— Знаю. Я правда быстро.
— Нет.
Валерия подняла на меня глаза. Не злые, не испуганные — просто измученные и какие-то слишком взрослые для её возраста.
— Пап, ну пожалуйста. У меня действительно другого выхода нет. Мама сегодня на сутках, а он там один.
— Нет, Валерия.
Она не стала спорить. Просто повернула ручку, шагнула за порог и прикрыла дверь. Даже не хлопнула. Только сухо щёлкнул замок.
Наталья, едва вернувшаяся с дежурства, стояла посреди комнаты с бельём Степана в руках.
— Ты это видела? — я обернулся к ней. — Она ушла.
— Значит, ей было нужно.
— Кому нужно? Этому парню? Ты вообще в курсе, что у неё в куртке были ключи от какой-то квартиры? И что за буква «т» в будильниках?
Наталья повернулась ко мне медленно, будто каждое движение давалось ей с трудом.
— Ты рылся у неё по карманам?
— Я хочу понять, где моя дочь!
— Что именно ты надеялся там найти? Доказательство, что она с кем-то спит?
— Я сказал: хочу знать, где она!
— Она там, где должна быть, — ответила Наталья почти шёпотом. — И с ней всё нормально. Эти три дня я сама разрывалась на части, пока ты держал её под замком.
— Разрывалась? Где? О чём ты вообще говоришь?
— Ты не понимаешь, чего требуешь, — сказала она и ушла в ванную.
Следом за ней зашумела вода. Наталья включила кран так, будто этим шумом можно было оборвать разговор.
В воскресенье я поднялся в семь утра.
Валерия собиралась почти бесшумно. Пока она на кухне грела чай, я натянул куртку в коридоре, спустился во двор и сел в машину, заранее припаркованную немного в стороне.
Она вышла без десяти девять. Сначала зашла в аптеку на углу, а через несколько минут появилась с большим белым пакетом, тяжёлым настолько, что ручки врезались ей в пальцы. Потом направилась к остановке.
Подошёл сорок седьмой автобус. Валерия вошла и села у окна.
Я завёл двигатель и поехал следом, держась на расстоянии пары машин. В воскресном утреннем потоке это оказалось нетрудно.
Она вышла на конечной — возле серой девятиэтажки рядом со старым хлебозаводом.
Этот двор я узнал сразу. Качели с оборванной цепью. Бетонная урна у подъезда. Именно в неё Валерия в три года пыталась забраться, хохоча и пачкая варежки.
Двенадцать лет. Я измерял их не календарём, а тем, что успел сделать без него: купил машину, закончил ремонт, похоронил тёщу. После той истории с дачей он сказал мне по телефону такие слова, что я молча сбросил вызов. С тех пор мы к этому больше не возвращались.
Валерия подошла к третьему подъезду и приложила к панели магнитный ключ. Домофон пискнул. Дверь открылась.
Я дождался, пока она исчезнет внутри, и пошёл следом. Замок там был старый, кнопочный. Как раз выходил кто-то из жильцов, и я успел придержать дверь.
В подъезде стоял запах варёной капусты, кошек и сырого бетона. На третьем этаже я увидел, как Валерия отпирает квартиру номер четырнадцать. Она уже переступила порог, когда из глубины донёсся хриплый кашель — рваный, тяжёлый, переходящий почти в удушье.
Валерия выронила аптечный пакет прямо в прихожей и бросилась в комнату, в панике даже не закрыв за собой дверь.
Я подошёл к оставленной щели. Оттуда тянуло тем самым запахом — густым, давящим, смесью лекарств, несвежего воздуха и болезни.
На вешалке в прихожей висела Валерина куртка. Старая, прошлогодняя, уже короткая ей в рукавах. Видимо, здесь она переодевалась в неё, чтобы не приносить домой этот запах.
Я шагнул внутрь.
— Дед, нет, так нельзя, — донёсся из комнаты её голос. Низкий, спокойный, терпеливый. — Давай я подержу. Не тяни сам.
— Отстань. Сам справлюсь.
И этот голос я узнал.
Я вошёл в комнату.
На кровати лежал человек, обложенный подушками в два ряда. Серые руки с вздувшимися венами лежали поверх одеяла. Лицо осунулось, щёки провалились, нос стал острым. Только брови остались прежними — густыми, упрямыми.
Валерия сидела рядом с чашкой и подносила её к его губам. Увидев меня, она застыла. Чай плеснулся ей на джинсы.
— Пап…
Владимир Павлович медленно повернул голову.
— Явился, — сказал он сипло. — Вот и всё.
— Что ты здесь делаешь? — спросил я Валерию.
Она осторожно поставила чашку на тумбочку. Пальцы у неё дрожали — не от страха, а от усталости.
— Я могу объяснить…
— Андрей, — произнёс отец тем самым голосом, всё так же нажимая на первый слог, — не начинай.