— Мне в больницу нельзя, — выдохнул он. — Мне и без того…
Договорить не вышло: его скрутил тяжёлый, рваный кашель. Валерия сразу наклонилась к нему, поднесла салфетку к губам. На белой бумаге расплылось тёмное пятно. Она быстро сложила салфетку в несколько раз и сунула в карман так привычно, словно проделывала это уже бесконечное количество раз.
На тумбочке коротко пискнул телефон. На экране высветилось: «т.» — таблетки.
— Давно? — спросил я, хотя голос прозвучал глухо, будто не мой.
— С апреля, — почти шёпотом ответила Валерия. — Сначала мы с мамой просто приносили еду, днём забегали. А в сентябре у него был инсульт. Он перестал вставать. Мама на дежурствах в стационаре, каждый вечер сюда не вырвется. Вот я и…
На дверце холодильника был прикреплён лист в клетку: расписание лекарств по часам. Первые строки — отцовский почерк, резкий, неровный. Ниже — аккуратные записи Валерии. На кухонном столе лежала связка ключей с бумажной биркой: «кв. 14 — не потерять». Точно так же отец когда-то подписывал для меня коробки с инструментами.
— И какой там парень, пап, — устало усмехнулась Валерия, не глядя на меня. — Я спать-то нормально не успеваю.
До дома мы добрались почти в полной тишине. Наталья ждала на кухне. Она сидела за столом, сжав ладони, будто уже знала, что разговор всё равно случится.
— В апреле он позвонил впервые за много лет, — сказала она, едва мы вошли. Голос у неё сорвался. — В скорую обращаться отказался. Я была на смене, трубку взяла Валерия. Она и поехала. Он упрямый. Гордый до глупости.
Она на секунду прикрыла глаза.
— А потом, в сентябре, инсульт. Я просила его лечь в больницу, умоляла почти. Он орал, матерился, говорил, что лучше сдохнет один в своей квартире. Я Валерии запрещала туда ходить, Андрей. Запрещала! Но когда у меня сутки через сутки, к нему вообще некому было зайти. Социальных работников он выгонял с лестничной площадки.
Наталья провела рукой по лицу.
— Валерия сама забрала ключи. Сказала: «Мам, он же один умрёт». Только её он подпускал. Я ревела от бессилия, потому что понимала: моя девочка после учёбы тащит на себе лежачего больного старика. Но больше он никого к себе не пускал.
Она посмотрела на меня уже прямо.
— А эти три дня, пока ты держал её взаперти, я металась между больницей и его квартирой. Ночами бегала, чтобы он не пропустил уколы.
— Почему ты мне не сказала? — спросил я.
— На поминках моей мамы ты велел мне никогда не произносить при тебе его имени. Я не захотела выяснять, передумал ты или нет.
Я сразу вспомнил тот день. Свой голос. Свою ярость, которой тогда гордился.
Я вынул из кармана телефон Валерии и положил перед ней на стол.
— Смени пароль, — сказал я. — День рождения Степана любой подберёт.
В субботу я поехал к отцу один. Купил «Дарницкий» — другой хлеб он не признавал.
Владимир Павлович лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок.
— Пришёл, — сказал он.
— Пришёл. Хлеб принёс.
О даче мы не заговорили ни разу. Он спросил про Степана. Я рассказал, как тот прятал хомяка в рукаве и пытался убедить всех, что это «просто шевелится кофта». Отец хрипло усмехнулся, потом снова закашлялся.
Я придержал его за плечо и вдруг понял, какое оно стало лёгкое, почти невесомое. Он не оттолкнул мою руку.
Наталья через свою поликлинику всё же добилась выездной службы. Два раза в неделю стала приходить медсестра. На холодильнике появился новый график — уже на троих.
Я взял себе вторник и четверг. Ночи.
Спал в старом кресле у стены и просыпался от каждого его вздоха, от каждого шороха одеяла.
Владимир Павлович умер в конце ноября, в четверг, в моё дежурство. Ближе к пяти утра дыхание у него просто оборвалось. Я сидел рядом и смотрел на его густые, упрямые брови.
Минут десять я никому не звонил.
Потом набрал Наталью.
На похороны пришли двенадцать человек. Степан держал Валерию за рукав куртки, а она стояла с сухими глазами и время от времени вытирала нос чистой салфеткой.
В середине декабря у Алёны действительно был день рождения. Валерия заранее спросила, можно ли пойти. Я ответил:
— В половине двенадцатого дома.
Вечером я нажарил картошки с грибами.
Днём на вешалке я заметил её серую куртку — ту самую, с оторванной пуговицей. Нашёл нитки, пришил. Чёрными, потому что других не было. Получилось неровно, стежки легли вкось, но пуговица держалась.
В 23:52 в замке повернулся ключ.
Валерия вошла с морозным румянцем на щеках, тихо сняла ботинки.
— Разогреть? — спросил я.
— Я у Алёны поела.
Она всё равно села на кухне. Я поставил чайник и достал из шкафа кружку с облезшей ромашкой.
Валерия потянулась за курткой, перекинутой через спинку стула, нащупала карман, потом пальцами коснулась моих кривых чёрных стежков.
Ничего не сказала.
А чайник на плите начал шуметь.