Ничего не объясняя Оксане, Артём стал беречь свой вечерний кусочек сахара. Не съел ни в тот день, ни на следующий — целую неделю прятал его, завернув в клочок бумаги. А в субботу, едва выдалась минутка, припустил к дому Карелиных и, встав у калитки, протянул свёрток Наталье Павловне.
— Это вам, бабушка Наталья, — тихо произнёс он. — Вы же мама дяди Димы.
Наталья Павловна перевела взгляд с мальчика на маленький бумажный комочек в его ладони. Несколько мгновений молчала, потом взяла сахар — и швырнула его прямо в снег.
— Не бабушка я тебе, — отрезала она холодно. — Убирайся отсюда, байстрюк.
Артём даже не всхлипнул. Он наклонился, поднял сахар из снега, старательно вытер его рукавом и вернулся домой. Там положил мокрый свёрток на стол перед матерью и сказал почти виновато:
— Бабушка Наталья не захотела брать. Может, она просто сахар не ест?
Оксана застыла, глядя на этот несчастный кусочек в размокшей бумажке. А сын постоял рядом, помолчал, потом вдруг спросил:
— Мам… а у меня папа был?
— Был, родной, — ответила Оксана, и голос у неё дрогнул. — Самый лучший был.
В ту ночь она так и не легла. Сидела возле лампы, держа в пальцах старый солдатский треугольник, потёртый на сгибах почти до мягкости. Четыре года письмо лежало за иконой. Четыре года она молчала, заранее зная: не поверят. Скажут, прикрывается погибшим, валит всё на героя, лишь бы собственный позор спрятать.
Но теперь ей стало безразлично, поверят или нет. Она больше не могла видеть, как её ребёнок вытирает рукавом сахар, который бросили в снег вместе с его добрым сердцем.
Оксана разбудила Артёма, быстро одела его потеплее, нахлобучила на голову большую шапку. Письмо спрятала за пазуху и пошла через весь Васильков, по ночной снежной улице, к избе Карелиных. Мороз стоял лютый — снег под валенками скрипел так, будто ломалось стекло. Где-то за рекой протяжно выла собака. Артём мелко переступал рядом, крепко держась за её руку, и ничего не спрашивал. Только однажды поднял лицо к небу и прошептал:
— Мам, смотри… сколько звёзд.
В окне у Натальи Павловны ещё теплился свет. Оксана постучала. За дверью долго было тихо. Наконец что-то скрипнуло, и на пороге появилась Наталья Павловна — в одной рубахе, с лампой в руке.
— Ты? — недобро сказала она. — Совсем совесть потеряла? Среди ночи притащилась. Дмитрия дома нет, он на ферме дежурит.
— Я не к Дмитрию, — ровно ответила Оксана. — Я к вам.
Она сняла с Артёма шапку. Мальчик сощурился от яркого света, сонно потёр глаза кулачком. Над лбом у него упрямо торчал вихор.
Наталья Павловна уже хотела захлопнуть дверь, но вдруг словно окаменела. Медленно поднесла лампу ближе к лицу ребёнка. Вгляделась в этот вихор, в чуть оттопыренные уши, в маленькую родинку над левой бровью.
И свободной рукой судорожно ухватилась за дверной косяк.