Пустующее место у окна
Двадцатого сентября в «Днепрянке» было людно, душно и по-семейному шумно. Анна всё же нашла для нас дополнительный столик, а тётя Марина из Сум приехала с огромной трёхлитровой банкой маринованных опят, хотя я сто раз просила её ничего не тащить. Банку в итоге водрузили прямо посреди закусок. И салаты там тоже были — аккуратные, ресторанные, нарядные.
Мама пришла в вишнёвом костюме, том самом, который покупала ещё на мою свадьбу и с тех пор берегла для особого случая. Папа надел новую рубашку — мой подарок. Воротник ему явно давил, и он весь вечер машинально оттягивал его пальцем.
Сергей не появился.
Утром он ушёл, пока я собиралась. Уже из прихожей коротко бросил:
— Я на смену.
Была ли у него в то воскресенье смена на самом деле, я до сих пор не знаю. И проверять не стала.
Место рядом со мной у окна осталось пустым. На стуле лежала карточка с именем «Сергей». Анна хотела её убрать, но я остановила. Так этот стул и простоял до конца вечера: с нетронутой тарелкой, чистым бокалом и сложенной салфеткой.
— А зять-то ваш где? — громко, на весь зал, поинтересовалась тётя Марина.
— Работает, — ответила я.
Мама подняла на меня глаза через стол. Посмотрела внимательно, но ничего не сказала.
Родительский сосед, дядя Павел, весь вечер вспоминал одну и ту же историю: как они с папой в девяносто восьмом на мотоцикле с коляской везли из Сум картошку и где-то по дороге потеряли мешок. Он пересказал это раза три. И с каждым новым вариантом мешков становилось всё больше. Все всё равно смеялись, будто слышали впервые.
Потом папа поднялся говорить тост. Долго стоял с рюмкой в руке, не сразу начал. Сказал, что пятьдесят лет назад, на их свадьбе, в заводской столовой стояли винегрет и котлеты, а мама плакала — не от счастья даже, а потому что новые туфли нещадно жали. А теперь вот, мол…
Он повёл рукой по залу, по столам, по гостям, по маме в её вишнёвом костюме. Голос у него вдруг дрогнул. Папа сел, так и не договорив.
Винегрет.
Я едва не засмеялась прямо там, за столом. Или не расплакалась. Сама не поняла, что было ближе.
К одиннадцати гости начали расходиться. У гардероба мама тихонько взяла меня за руку.
— Спасибо тебе, доченька. Только зря ты с ним так.
— Мам, а как надо было? — спросила я.
Она поправила воротник моего пальто, хотя он и без того лежал ровно.
— Не знаю, Ириночка. Мы с отцом тоже по-разному жили. Бывало, неделями друг с другом почти не разговаривали. Ты взрослая. Сама поймёшь, как правильно.
Больше она к этому не возвращалась. Ни в тот вечер, ни позже.
Домой я добиралась последним автобусом. Сергей уже спал. Или очень старательно изображал сон. На кухонном столе осталась его чашка с остывшим недопитым чаем, а рядом лежал ключ от гаража.
Сейчас уже конец октября. Во дворе сняли на зиму почти все качели, оставили только одну — самую старую и скрипучую. Деньги у нас с Сергеем так и остались раздельными.
Кузов он всё-таки сделал. В рассрочку. Сообщил об этом как-то вскользь, за ужином, будто речь шла о покупке хлеба. Мы теперь вообще разговариваем в таком тоне — между прочим, без лишних слов. Вежливо. Ровно. Как люди, которые живут рядом, не мешают друг другу и уже почти ничего друг от друга не ждут.
Двадцать четыре тысячи гривен я вернула на общий счёт с октябрьской зарплаты, как обещала. Уведомление ему точно пришло, я знаю. Но Сергей не сказал ни слова.
Наталья Владимировна мне больше не звонит. Зубы она где-то сделала — в частной клинике. За свои шестнадцать тысяч гривен или за Сергеевы, понятия не имею. Спрашивать я не стала.
Юлия однажды осторожно поинтересовалась, помирились ли мы. Я ответила, что мы и не ругались. Она посмотрела на меня поверх маски и промолчала. А для Юлии это, между прочим, почти подвиг.
Про золотую свадьбу Сергей так ни разу и не спросил. Ни как всё прошло, ни что говорил папа, ни понравилось ли маме. Однажды я специально оставила на кухонном столе телефон с открытыми фотографиями. Он прошёл мимо, налил себе воды и вышел.
А спустя неделю папа отправил ему снимок: они с мамой стоят возле торта и оба смеются. Сергей ответил одним словом: «Поздравляю». Я увидела это случайно, когда его телефон лежал на зарядке в прихожей. Ничего выяснять не стала.
Открытка, которую подписали для родителей все гости, куда-то исчезла. То ли осталась в кафе, то ли выпала в автобусе. Анна обещала посмотреть, но так и не перезвонила.
Иногда по вечерам я думаю: может, папа про тот винегрет вспомнил не случайно. Может, им с мамой и правда хватило бы домашнего стола, пирога и нескольких салатов. А может, он хотел сказать совсем другое — что всё, через что они прошли, было не зря. Спросить я почему-то не решаюсь.
Наверное, я дура. А может, и нет.
Мама с папой остались довольны. Муж разговаривает со мной спокойно и учтиво. Сорок восемь тысяч гривен потрачены, двадцать четыре тысячи возвращены. А вот то, что между нами за эти два месяца куда-то делось, в гривнах уже не посчитаешь.
Вот я и хочу спросить честно: надо было мне согласиться на домашние салаты и сохранить мир в семье? Или я всё-таки поступила правильно, когда взяла деньги с общего счёта, не дожидаясь его разрешения, раз он сам в июне потратил их без моего согласия? Как бы вы поступили на моём месте?