Я убрала телефон в сумку и вернулась к Анне — рассчитываться за кафе.
Квитанция из кулинарии
Сергей набрал меня, когда автобус уже трясся по дороге домой.
— Ты вообще понимаешь, что натворила?
— Забронировала зал.
— Ты перевела сорок восемь тысяч гривен с нашего счёта! Даже не спросила! Эти деньги были на коробку!
— На коробку осталось двадцать пять тысяч. И через неделю тебе придёт зарплата. А когда в июне на твою маму ушло восемьдесят тысяч, ты у меня разрешения не спрашивал. Просто поставил перед фактом.
— Я тебе сказал! Ты тогда согласилась!
— Вот и я тебе сказала. Можешь не соглашаться.
— Это кража, Ирина. Ты это понимаешь? Я в банк пойду.
— Иди. Счёт оформлен на меня, деньги нажиты в браке, развод нам никто не оформлял. Интересно, что ты там объяснишь?
Он замолчал. Где-то рядом с ним кто-то рассмеялся, звякнула посуда. Потом Сергей заговорил уже иначе — глухо и почти тихо:
— Ир, зачем ты так? Можно же было ещё раз нормально обсудить.
— Мы уже обсудили. Ты сказал: «Нет».
После этого он сбросил вызов. Женщина на соседнем сиденье, в берете с брошью-стрекозой, бросила на меня жалостливый взгляд и тут же отвернулась к окну.
До дома я добралась ближе к девяти. По пути зашла в магазин: взяла себе творог, пару огурцов и хлеб. Ему, раз уж теперь каждый сам за себя, покупать ничего не стала. Хотя нет, если честно, всё-таки взяла. У кулинарии возле остановки стоял лоток с уценённым готовым, и я зачем-то купила контейнер винегрета за семьдесят пять гривен и упаковку сосисок с жёлтой наклейкой. Дома поставила всё это на кухонный стол, а сверху положила чек. Наверное, назло. Сейчас даже неприятно вспоминать, насколько мелочно это выглядело.
Сергей вышел из комнаты, заметил контейнер, взял квитанцию и прочитал.
— Это что такое?
— Салаты. Как ты и хотел. Уже всё нарезано.
Он несколько секунд молча смотрел на меня. Потом аккуратно вернул чек на стол и не произнёс ни слова. Сосиски так и пролежали в холодильнике до пятницы, пока я их не выбросила.
Ночью сон ко мне не пришёл. Я накинула халат и вышла на балкон. Воздух был уже сентябрьский, сырой и колючий. Внизу кто-то снова и снова хлопал дверцей машины: раз, второй, третий. Видимо, замок никак не схватывал.
И вдруг вспомнился первый год нашей жизни. Мы тогда ютились у его матери в проходной комнате и по ночам точно так же сидели на балконе, укрывшись одной курткой на двоих, чтобы не мешать ей разговорами. Сергей тогда сам говорил, что у нас всё будет честно, поровну. Именно он говорил, не я.
Я держала в руках телефон, открыв переписку с Анной, и думала: сейчас напишу, что отменяю бронь. Предоплату, конечно, вернут не полностью, но хоть какую-то часть. Переведу деньги обратно, скажу Сергею, что сорвалась, что погорячилась. Мама ведь просила не ругаться. А вдруг я всё это затеяла не ради родителей, а ради себя? Чтобы доказать, что мои ничем не хуже его матери?
Я набрала: «Анна, добрый вечер, к сожалению…» — и стёрла. Потом снова начала писать. И снова всё удалила.
Спать я легла только под утро, часа в четыре, так и не отправив ни одного сообщения.
Утром Сергей ушёл раньше меня. Кофе себе сварил, а турку не вымыл — оставил прямо на плите. Раньше он так никогда не делал.
В воскресенье без предупреждения приехала Наталья Владимировна.
Она вошла в прихожую прямо в обуви, в бежевом плаще, и даже не поздоровавшись, сказала с порога:
— Ирина, что ты устраиваешь? Сергей мне всё рассказал. Ты из-за каких-то посиделок решила семью развалить?
Сам Сергей стоял за её спиной, у кухонного проёма, и смотрел куда-то в пол.
— Здравствуйте, Наталья Владимировна. Значит, у вас был ресторан, а у моих родителей — посиделки?
— Мне исполнялось семьдесят!
— А мои прожили вместе пятьдесят лет. Это тоже юбилей. И тоже круглая дата.
— Деньги Сергей зарабатывал!
— Мы оба работали. И я получаю не меньше. Половина того счёта принадлежит мне, её я и взяла. Даже меньше половины.
— Половину она посчитала! — свекровь всплеснула руками, и с мокрого рукава на мои тапки сорвались капли. — Я тебя в свой дом пустила, когда вам жить было негде! Кормила вас!
— Полгода, Наталья Владимировна. А продукты я покупала сама, с первой зарплаты. Вы ещё тогда говорили, что суп у меня слишком жидкий.
Про суп, конечно, зря. Мелко вышло. Но слова уже сорвались.
Наталья Владимировна резко повернулась к сыну.
— Сергей, ну скажи ей хоть ты!
Он поднял глаза. И я впервые увидела на его лице выражение, которого раньше не замечала. Он смотрел на мать так, будто ужасно хотел, чтобы она сейчас ушла. Но произнести этого не мог. Губы дрогнули, а звука не было.
— Мам, пойдём, я провожу тебя до машины, — наконец сказал он.
— Нет, ты сначала скажи!
— Мам. Пойдём.
Она вышла, оставив на коврике тёмные мокрые следы: с плаща всё ещё капало, на улице моросил дождь. Сергей вернулся минут через двадцать, прошёл мимо меня в комнату и не хлопнул дверью. Просто прикрыл её тихо, до щелчка.
Я ещё долго стояла в прихожей и смотрела на этот коврик. Потом взяла тряпку и вытерла пятна. Тряпка оказалась серой, автомобильной, Сергеевой. Позже он долго разыскивал её по всей квартире, а я промолчала.