— А если он и правда сейчас не в состоянии вернуть?
— Значит, пусть так и напишет, — сказала я. — Официально.
К вечеру я уже сидела у юриста.
Свекровины деньги «на чёрный день»
Марина Юрьевна принимала клиентов на втором этаже старого здания над аптекой. Комнатка у неё была совсем маленькая: стол, два стула, шкаф с папками и на подоконнике — трёхлитровая банка, доверху набитая пуговицами. Большими, мелкими, перламутровыми, от пальто, от блузок, от рубашек. Я всё смотрела на неё и так и не решилась спросить, зачем юристу целая банка пуговиц.
Марина Юрьевна внимательно изучила расписку, затем выписку о переводе денег, потом снова вернулась к расписке и провела пальцем по строкам.
— Ситуация понятная, — наконец сказала она. — Расписка написана от руки, перевод с вашего счёта подтверждён, срок возврата истёк. Сначала направляем претензию: заказным письмом, обязательно с описью вложения и уведомлением о вручении. Даём десять дней на ответ. Если деньги не поступят — подаём иск в районный суд. Основной долг, пеня за просрочку. Судебный сбор, если решение будет в вашу пользу, тоже взыщут с него.
— А если у него действительно пусто? — спросила я.
— Решение суд всё равно вынесет. А дальше взысканием займётся исполнительная служба: доходы, счета, имущество. Быстро это обычно не бывает. — Марина Юрьевна сняла очки и посмотрела на меня уже не как специалист, а как человек. — Оксана Викторовна, скажу вам не по закону, а по-женски. После суда родственники почти никогда не возвращаются к прежним отношениям. Вы это понимаете?
Я вспомнила фотографию в семейном чате. И то самое сердечко под ней.
— Пишите, — ответила я.
Претензию я отправила в тот же день. Женщина в почтовом окошке взяла конверт, глянула на фамилию адресата, потом на мою. Фамилия была одинаковая. Она ничего не сказала, только поставила штамп. Первый отпечаток размазался, и она молча шлёпнула второй рядом.
Роман появился через пять дней, почти в одиннадцать вечера. Кто-то впустил его в подъезд снизу, и он сразу принялся давить на звонок — долго, зло, не убирая палец с кнопки.
Я вышла на лестничную площадку и прикрыла за собой дверь. Артём был на кухне; я услышала, как он поспешно перекрыл воду.
— Ты вообще что делаешь? — Роман держал в руке мою претензию, сложенную вчетверо. — Мне бумажки присылаешь? С уведомлением? Как постороннему человеку?
— Ты сам сказал: появятся деньги — вернёшь, — спокойно ответила я. — Вот бумага и нужна, чтобы ты не забыл, когда они появятся.
— Да нет их, Оксана. Нет, понимаешь? С весны нет! — Он говорил всё громче, и за соседской дверью тут же залаяла маленькая собака. — Мне застройщик ещё весной не оплатил сорок окон. Я сам с ним судиться собираюсь. Ты думаешь, твои двести восемьдесят тысяч гривен куда делись? На профиль? На материалы? Нет. На зарплаты ушли. Я три месяца бригаду держал. И твоему Артёму тоже платил.
Я не ответила.
— Ты собственного мужа на эти деньги кормила и делала вид, что ничего не знаешь, — бросил он. Потом сам же осёкся и добавил тише: — Хотя знала. Только не обманывай себя.
— А юбилей? — спросила я. — Сорок гостей, ведущий, столы. Это на какие деньги было?
Роман резко отвернулся и уставился на коврик у соседской двери, будто говорил теперь не со мной, а с ним.
— Мать заплатила, — глухо произнёс он. — Из тех денег, что на похороны откладывала. Сказала: не хочу, чтобы люди шептались, будто Роман разорился. Я отговаривал. Она упёрлась. Ты же знаешь Наталью Павловну.
На последних словах голос у него сорвался. Он провёл ладонью по лицу сверху вниз, как будто пытался умыться без воды.
И тут совсем некстати я вспомнила, как девять лет назад, в январе, у моей мамы в старом доме прорвало трубу отопления. Мороз тогда стоял почти под тридцать. Артём был в командировке, а Роман среди ночи сел в машину, проехал больше ста километров и до самого утра менял маме кусок трубы, лёжа на ледяном полу. Денег он не взял. Мама потом ещё долго спрашивала про «того большого, который всё руками умеет».
— Забери претензию, — сказал Роман. — Дай мне срок до весны. Весной через суд выбью деньги с застройщика и отдам.
— Скажи при своей матери, что я не пустое место, — ответила я. — Тогда подумаю.
Он посмотрел на меня так, будто я попросила его раздеться прямо на лестничной клетке.
— Вот ещё, — процедил он и пошёл вниз пешком. Даже лифт вызывать не стал, зараза.
Артём стоял в прихожей. Конечно, он слышал каждое слово.
— Ты знал? — спросила я.
— Догадывался.
— С какого времени?
— С июля. — Он смотрел себе под ноги, на домашние тапки. — Роман сказал, что застройщик задерживает оплату, а людям надо выдавать деньги. Мне тоже платили, Оксан.
В ту ночь я так и не уснула. Сидела на балконе в пальто, наброшенном поверх ночной рубашки, и держала в руках расписку. Я достала её из ящика, где у нас хранились паспорта, и всё смотрела на слово «обязуюсь», дважды перечёркнутое ручкой.
А вдруг Наталья Павловна права, думала я. Вдруг это во мне до сих пор живёт тот старый барак, где считали каждую копейку, потому что кроме копеек там ничего и не было. Мама никогда никому не одалживала деньги — ей просто нечего было давать. А я дала. И теперь собираюсь тащить в суд человека, чья мать отдала свои похоронные сбережения на его праздник.
К четырём утра я окончательно продрогла и приняла решение. Утром сказала Артёму:
— Передай Роману: я жду до первого марта. Без процентов. В воскресенье поеду к вашей маме, там подпишем новый срок на расписке. И на этом всё.
Артём обнял меня впервые за месяц. От него тянуло монтажной пеной — этот запах не выветривается и не отстирывается ничем.