Продавщица, как выяснилось, срочно перебиралась в другой город и готова была отдать вещь почти за бесценок. Проводку Ирине переделал сосед из третьей комнаты, Сергей. Взял три тысячи гривен и коробку конфет, зато, к общему удивлению жильцов, всё сделал чисто, ровно и без привычного «и так сойдёт».
Ольга пришла помогать уже на следующий день. Никто её не звал, она просто появилась на пороге в старой кофте и с решительным видом.
— Я красить умею, — заявила она. — Нас в детдоме всё время заставляли заборы мазать.
— Здесь, между прочим, не забор.
— Подоконник от забора недалеко ушёл.
До одиннадцати вечера они возились с краской. Потом сидели прямо на полу, подложив под себя газету, и ели бутерброды. Один раз Ольга расхохоталась так звонко, что Надежда Юрьевна стукнула в стену. Не зло — скорее любопытно, мол, что там у вас за веселье.
— Ирина Сергеевна, а вам не страшно? — вдруг спросила Ольга, глядя на только что побелённый потолок.
— Чего именно?
— Ну… что всё это ненастоящее. Что сейчас кто-нибудь придёт и скажет: извините, ошиблись, ничего вашего тут нет.
Ирина посмотрела на неё пристальнее. Она поняла: Ольга спрашивает вовсе не о комнате.
— Я первый месяц каждое утро доставала из папки документы и перечитывала, — сказала она.
— Помогало?
— Помогало. Значит, не приснилось.
Переезд случился в апреле. Имущества оказалось немного: три сумки да коробка с тарелками и кастрюлями. Всё за один раз увезли на соседском фургоне. Занавески Ирина сострочила из двух старых тюлевых полотен, а фотографию, где были те самые белые босоножки, повесила над столом.
Марина приехала «просто посмотреть».
— Господи… Коммуналка, — сказала она с порога.
— Заходи.
— Ирин, ты вообще понимаешь, что делаешь? В твоём возрасте — в коммунальную квартиру? Люди обычно стараются выбраться отсюда, а не наоборот.
— Марин, мне пятьдесят четыре. Я тридцать лет как раз и шла «не туда».
Ирина распахнула дверь в свою комнату.
Внутри ещё держался запах свежей краски, а поверх него — лёгкая ваниль: с утра в духовке стоял пирог. Белые стены, вымытое окно, за стеклом — липа. Кровать, стол, пара стульев, книжная полка. На подоконнике — чашка с отколотой ручкой.
Марина постояла молча и будто сразу потеряла весь свой запал.
— Всё равно надо было продавать, — упрямо произнесла она. — Добавила бы и купила что-то нормальное.
— К чему бы я добавила? У меня отложено только на зубы и на похороны. Никакой квартиры на эти деньги не выйдет. Продам комнату — останусь без жилья и с суммой, которой всё равно не хватит. А деньги имеют свойство заканчиваться. Всегда.
— Ну сдавала бы хотя бы.
— А сама где жила бы?
— Как раньше.
— Как раньше я больше не хочу, — спокойно ответила Ирина.
В мае бабка Галина угодила в больницу, и её дочь тут же выставила квартиру на продажу — вместе со всеми людьми, которые в ней жили.
На смену Ольга пришла с рюкзаком за плечами и таким лицом, будто заранее приказала себе не плакать.
— Пока у Светланы в ординаторской переночую, — сказала она. — Она разрешила. На три ночи.
— А дальше?
— Что-нибудь найду. Всегда же находилось.
Ирина домыла руки, медленно вытерла их полотенцем.
— Поехали ко мне.
— Ой, нет, вы что, не надо.
— Оль. У меня четырнадцать метров. У тебя один рюкзак. Поместимся.
— Я ненадолго. На две недели. Правда.
Эти две недели незаметно дотянулись до августа. В комнате появился раскладной диван, в прихожую купили второй шкаф, с соседями договорились, кто когда занимает ванную. Надежда Юрьевна, вопреки ожиданиям, прониклась к Ольге особой нежностью и начала оставлять для неё на кухне блины, накрытые тарелкой.
В сентябре Ирина взяла выходной за свой счёт, и они вместе отправились в ЦНАП, в отдел регистрации места проживания.
Сотрудница за окошком изучила бумаги, потом подняла глаза поверх очков — сначала на Ирину, потом на Ольгу.
— Постоянная регистрация?
— Постоянная.
— Вы понимаете, что регистрация не делает человека собственником? Никакой доли у неё не появится. Но снять с регистрации без её согласия потом можно будет только через суд.
— Понимаю, — сказала Ирина. — Оформляйте.
Обратно Ольга почти всю дорогу молчала. На остановке она вдруг отвернулась к расписанию.
— Ты чего? — спросила Ирина.
— Ничего. Ветер.
— Конечно. Сентябрь, плюс двадцать шесть, страшный ветер.
Марина узнала об этом через неделю.
— Ты зарегистрировала у себя чужую девчонку?! — почти закричала она в трубку.
— Я зарегистрировала Ольгу.
— Ты вообще соображаешь? Она тебя из этой комнаты выдавит! Через год заявит, что ты ей обязана, приведёт кого-нибудь — и всё, ты на улице. Пока не поздно, снимай её с регистрации!
— Марин.
— Что?
— Ты сейчас об Ольге говоришь или о нашей с тобой маминой квартире?
На том конце повисла долгая тишина.
— Это совсем разные вещи, — наконец произнесла Марина.
— Конечно, разные. Ты же родная.
— Ирина!
— Я не ссорюсь. Просто впервые за двадцать лет сказала это вслух.
Сестра бросила трубку. А через месяц позвонила спросить про огурцы, и к прежнему разговору они уже не возвращались.
Вадим высказал своё мнение отдельно — поймал Ирину у подъезда.
— Ну ты, конечно, отчудила. Чужому человеку жилплощадь дала.
— Вадим, ей девятнадцать. Ей нужна регистрация, чтобы её оформили на ставку.
— Это не твоя забота.
— Не моя, — согласилась Ирина. — Я для тёти Тамары тоже не была заботой. Она девять лет меня выгоняла и девять лет всё равно ставила чайник.
Вадим сказал, что ему срочно надо переставить машину, и ушёл.
В октябре Ольгу официально взяли на ставку. На следующий год она подала документы в колледж, на вечернее отделение. Теперь ходит в белом халате, который на ней висит мешком, и гордится этим так, что даже страшно смотреть. Надежда Юрьевна учит её варить холодец и ворчит, что та плохо ест, хотя Ольга теперь ест почти за двоих.
По воскресеньям Ирина печёт пирог. И ещё покупает серый подовый хлеб в маленькой пекарне на Подоле, хотя ехать туда приходится через весь город.
— Ирина Сергеевна, а чем он лучше? — спрашивает Ольга, жуя ломоть и щурясь. — Обычный хлеб.
— Ничем.
— Тогда зачем вы туда ездите?
— Привыкла, — отвечает Ирина.
Она отрезает ещё один кусок и кладёт Ольге на тарелку.