— Человек, который сможет подтвердить, что уведомление до вас так и не попало, — пояснила нотариус, взглянув на Ирину поверх оправы. — Проще говоря, ваша сестра.
Ирина на несколько секунд замолчала.
— А если бы я вообще не пришла?
— Прошёл бы ещё год, и комнату оформили бы как выморочное имущество. Она перешла бы городу.
Ирина забрала документы, поднялась, но у самого выхода обернулась:
— Скажите… а кто заверял это завещание?
— Я, — нотариус едва заметно улыбнулась. — Помню вашу тётю. Она трижды уточняла, действительно ли это окончательно и нельзя ли потом всё переиначить.
В завещании стояла апрельская дата. Тот самый апрель, когда тётя просила у неё паспорт и долго водила губами по строке с адресом регистрации.
Марина идти в суд сначала отказалась категорически.
— Я, по-твоему, должна при судье рассказывать, что целый год держала в шкафу не своё письмо?
— Марин, оно не было чужим. Оно было моим.
— Да какая разница? Позорище.
— Тогда комнату мне не восстановят.
— Ну и что теперь?
— То, что в августе я снова буду съезжать. Уже в двенадцатый раз.
Сестра около минуты молчала.
— Ладно, — наконец выдохнула она. — Но не вздумай считать, будто мне это легко даётся.
На заседании Марина отвечала громко, с таким оскорблённым видом, словно обвиняли именно её. Дважды вставила, что всегда помогала сестре чем могла. Юрист, составивший Ирине заявление за три тысячи двести гривен, уже в коридоре сказал: всё нормально, нужный факт суд установил.
Решение стало законным в январе.
А в конце того же месяца родственники нагрянули все вместе.
— Ирин, ну нельзя же такие вещи одной решать, — Марина сняла обувь и с явным любопытством осмотрела стены её съёмной комнаты. — Тут надо по уму действовать.
— По какому именно уму?
— Вадим, объясни ей.
Зять уселся, положив телефон перед собой экраном вверх.
— Смотри. Комната в коммунальной квартире — вещь сложная. За нормальные деньги её никто не возьмёт.
— Значит, продавать я её не буду.
— Не перебивай. Продавать надо, просто грамотно. Мы добавляем Денису на ипотеку, у него уменьшается платёж, а он тебе потом помогает.
— Каким образом помогает?
— Деньгами. Как сможет.
— Как сможет, — повторила Ирина.
— Тёть Ирин, лучше сдавай, — подключился Денис. — Центр, старый дом, студентам улетит сразу. Шесть тысяч гривен спокойно будешь получать. Ты живёшь там, где живёшь, а деньги идут в семью.
— В какую семью?
— В нашу, — мягко произнесла Вера. — Просто по-родственному.
— А ещё надёжнее — оформи на меня, — Марина смотрела куда-то в сторону. — На всякий случай. Ты одна, мало ли что. Потом я обратно завещаю.
— Обратно кому? Мне?
— Не цепляйся к словам.
— Я не цепляюсь.
— Ирин, я ради тебя в суде позорилась, — напомнила сестра. — Стояла там, отвечала на вопросы судьи.
Ирина молча оглядела их. Год назад эти же люди смеялись над батоном.
— Ты пойми, тебе пятьдесят четыре, ты в таких делах не разбираешься, — продолжала Марина. — Тебя же обманут.
— Один раз меня уже обманули. И сделали это не посторонние.
— Это ты сейчас на что намекаешь?
— Ни на что. Говорю прямо.
— Так, без нервов, — Вадим примирительно поднял руки. — Давай спокойно. Объясни нам: что ты вообще собираешься делать с этой комнатой?
Ирина встала.
— Девять лет, — сказала она ровно. — Один раз в месяц. Через весь город, с двумя пересадками, с хлебом в сумке, потому что другой она не ела. Сто восемь раз я к ней приезжала. Вот столько стоит эта комната. Если у кого-то есть квитанция дороже — показывайте, я посмотрю.
Показывать оказалось нечего.
— Да мы же не забираем, — спустя минуту пробурчал Вадим. — Мы советуем.
— Спасибо. Насоветовались.
Комната оказалась куда печальнее, чем Ирина успела представить.
Дом был тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, второй этаж, потолки — три двадцать, окно выходило во двор со старой липой. Четыре комнаты, в коридоре стоял чужой велосипед, на кухне — четыре разных стола. Обои отходили широкими пластами, на потолке расплывалось жёлтое пятно от давней протечки, единственная розетка держалась почти чудом. Форточку, казалось, не открывали лет двадцать.
— Тамара Юрьевна-то? — Надежда Юрьевна, соседка из первой комнаты, восьмидесятилетняя женщина в халате и с кошкой на руках, оглядела Ирину с головы до ног. — Да она сюда сто лет не заходила. Ключ мне оставила: поливать, говорит, нечего, но пусть у тебя лежит.
— А почему не приходила?
— Так тут её мать умерла. После похорон вышла — и всё, больше ноги не было. — Соседка перехватила кошку поудобнее. — Ты, значит, племянница?
— Двоюродная.
— Понятно.
Надежда Юрьевна помолчала, потом добавила:
— Она мне рассказывала, что у неё племянница есть. Хлеб, мол, возит. Каждый месяц.
— Рассказывала?
— Рассказывала. А я думала, привирает. Ну кто, думаю, к Тамаре с её характером будет ездить?
Ирина стояла в чужом коридоре, сжимая ключ в кулаке, и никак не могла проглотить вставший в горле ком.
Ремонт она начала в феврале. Сама, потому что денег на рабочих не было.
Старые обои снимались слоями — семь слоёв, один под другим. Под самым нижним обнаружилась газета за тысяча девятьсот шестьдесят первый год. Ирина аккуратно отклеила её, несколько секунд посмотрела на первую полосу и отправила в мешок вместе с остальным мусором.
Шпаклевала она вечерами, после смены. К марту ладони стали шершавыми, как наждачная бумага, спину скрутило так, что пришлось самой поставить себе укол, а потом самой же себя за это отругать. Линолеум взяла остатком рулона за две тысячи четыреста гривен, а плиту нашла по объявлению и сторговала за тысячу шестьсот гривен.