— Всё, ступай, — сказала Тамара Юрьевна, будто закрывая разговор. — Утомила ты меня сегодня.
Её не стало в сентябре. Тихо, ночью, во сне. Ирине позвонила соседка снизу: номер телефона был приклеен скотчем изнутри к тёткиной двери — на всякий случай, если случится беда.
На похоронах оказалось всего трое: Ирина, та самая соседка и мужчина из социальной службы. У Марины, как она объяснила, резко подскочило давление. Денис, племянник, не смог уйти с работы. Вадим привёз венок до кладбищенских ворот и сразу уехал: сказал, что машину там оставить негде.
Зато на поминки к девятому дню явились все.
— Ну и что теперь с квартирой? — спросил Вадим, даже не успев прожевать.
— Ничего, — ответила Ирина. — Она не была приватизирована.
— В смысле — ничего?
— В прямом. Тамара Юрьевна была прописана одна. В жилищном отделе сказали: наниматель умер, договор найма прекращён, жильё возвращается громаде. Наследовать там нечего.
За столом сразу притихли.
— Серьёзно? — Денис наконец оторвался от телефона. — А почему она раньше не оформила?
— Боялась, что её обманут.
— Ну и характер был, — не удержался Вадим.
Через полчаса, когда уже разливали чай, настроение у него заметно улучшилось.
— Что, наследница, зря старалась? Хлебушек не окупился?
— Вадим, — негромко одёрнула его Марина.
— А что я такого сказал? Девять лет человек ездил туда-сюда. По-моему, ей медаль полагается. Ну или хотя бы батон в награду.
Денис фыркнул. Вера, его жена, опустила глаза в тарелку и еле заметно усмехнулась краешком губ.
— Я ездила не из-за квартиры, — тихо произнесла Ирина.
— Конечно, — кивнул Вадим. — Все именно так и говорят.
Из тёткиной комнаты Ирина взяла только три вещи: чашку с отколотой ручкой, старую фотографию, где молодая Тамара Юрьевна стоит возле Дворца культуры в белых босоножках, и те самые шерстяные носки. Всё остальное позже описали и вынесли посторонние люди в перчатках.
Потом потянулся год из тех, которые будто стираются из памяти: живёшь, ходишь на работу, платишь за жильё, а вспомнить потом почти нечего.
В мае Ирина переехала уже в одиннадцатое по счёту жильё — в двухкомнатную квартиру на первом этаже, которую хозяева перегородили по принципу: «сдаётся комната, кухня общая». Сосед, работавший вахтами, появлялся примерно раз в полтора месяца и каждый раз в три часа ночи варил пельмени.
А в июне в поликлинике появилась Ольга. Ей было девятнадцать. Санитарка: коротко стриженная, хрупкая, с привычкой ни о чём не просить и заранее со всем соглашаться. Полы она мыла так старательно, словно за ней стоял строгий проверяющий. В обед всегда говорила, что уже ела, хотя по лицу было понятно: не ела.
— Оль, иди сюда, — сказала Ирина уже в первую неделю. — У меня котлеты, одной мне столько не осилить.
— Спасибо, я не хочу.
— Ты не хочешь, а я в одиночку есть терпеть не могу. Садись, выручай.
Понемногу выяснилось: Ольга выросла в детском доме в районе. Жильё ей вроде бы положено, но в очереди она числится сорок второй, а сама очередь уже третий год почти не двигается. Прописана она раньше была в общежитии при училище, но после выпуска её сняли с регистрации. Теперь она снимала койку у бабки Галины за три тысячи двести грн в месяц при зарплате одиннадцать тысяч двести грн. А бабка Галина на ночь перекрывала горячую воду: нечего, мол, зря лить.
— Почему в колледж не поступишь? Хотя бы на вечернее, — спросила как-то Ирина.
— Я бы пошла, — пожала плечами Ольга. — Только мне сначала надо устроиться на полную ставку. А кадровичка говорит: без регистрации оформлять не будет.
— Она не имеет права так говорить.
— Ну да, — спокойно согласилась Ольга. — По закону не имеет. А в жизни у меня даже с медицинскими документами всё криво: то по месту регистрации отправляют, то ещё куда-то.
— Ясно.
— Да ничего, Ирина Сергеевна. Нормально всё. Я не пропаду.
В октябре позвонила Марина.
— Слушай, тут тебе какое-то письмо нашлось. Я шкаф разбирала, мы ремонт начали.
— Какое ещё письмо?
— Конверт. Лежал вместе с квитанциями.
— И давно он там лежит?
Марина замялась.
— Ну… примерно год.
— Год?!
— А я что, обязана каждую бумажку рассматривать? — тут же вспыхнула сестра. — Ты у меня прописана, вот тебе и приходит всякое. Я решила, что это реклама. Там окошко на конверте, как у рекламных писем.
Через два часа Ирина уже была у неё. Конверт оказался аккуратно вскрыт сбоку.
— Ты его открывала?
— Ну посмотрела одним глазом. Там всё равно непонятно написано.
Это было уведомление из нотариальной конторы. Открытие наследственного дела. Наследнику по завещанию. Дата стояла прошлогодняя, ноябрьская.
Ирина держала лист обеими руками: одной рукой он слишком заметно дрожал.
— Ну что там? — Марина вытянула шею.
— Завещание.
— Чьё?
— Тамары Юрьевны.
— Да у неё же ничего не было! Квартира отошла городу, ты сама говорила.
— Квартира — да. А комната — нет.
— Какая ещё комната?
— На улице Сечевых Стрельцов. В коммунальной квартире.
Марина медленно опустилась на табурет.
— Так. Подожди.
Нотариус — спокойная женщина в очках на цепочке — выслушала Ирину без малейшего удивления. Похоже, подобные истории к ней приносили регулярно.
— Комната четырнадцать целых и шесть десятых квадратного метра, — сказала она, просматривая документы. — Перешла вашей тёте по наследству от матери. Право собственности зарегистрировано, обременений нет. Наследственное дело открыли после обращения управляющей компании: по комнате накопился долг за коммунальные услуги. Мы проверили реестр завещаний, нашли распоряжение в вашу пользу и направили уведомление по адресу, который указала ваша тётя.
— Оно год пролежало у моей сестры.
— Такое случается, — ровно ответила нотариус. — Срок принятия наследства вы пропустили, но его можно восстановить через суд. Основание имеется: о завещании вы не знали. Наследников, имеющих право на обязательную долю, здесь нет, явного спора я тоже не вижу. Понадобятся заявление, свидетель и примерно три месяца.
Ирина нахмурилась:
— Какой свидетель?