Именно в этом и заключался мой выбор на то утро: не навсегда отрезать, не объявить войну, а просто отложить. До тех пор, пока я сама не пойму, как теперь должно быть.
На следующий день без двадцати восемь я уже не спала. Сидела на кухне, прижимала к себе Егора, кормила его и ждала. Ждать было нетрудно: за последние три месяца Наталья Павловна не пропустила ни одного утра.
Сначала послышались шаги на лестничной площадке. Потом знакомо зашелестел пакет. Следом тонко звякнула связка ключей — тот самый звук, под который я просыпалась всё лето и всю осень. Металл скользнул к замочной скважине.
Но замок не поддался.
Она попробовала снова. Повернула ключ в одну сторону, в другую. Раздался сухой скрежет, потом наступила короткая, недоверчивая пауза.
— Да что такое… Заело, что ли?
Наталья Павловна возилась у двери долго. Упрямо, сердито, будто не могла допустить, что причина не в её руке и не в капризном механизме. Потом начался стук. Сначала костяшками пальцев, затем кулаком, а после — всей ладонью, громко, требовательно.
— Оксана! Открывай! Ключ не лезет! У вас там заклинило? Оксана, я знаю, что ты дома!
Егор дёрнулся от резкого звука, но я крепче прижала его к груди. Он поморщился, сопнул, но не заплакал. Я не поднялась. Просто сидела на своём месте и слушала, как за дверью постепенно проступает то, чего она никогда при мне не показывала, — растерянность.
Через минуту зазвонил телефон. Андрей. Раз он уже успел добраться до работы, значит, Наталья Павловна, как обычно, сначала набрала ему.
— Оксана, ты что, замок сменила?! — голос у него был почти сорванным. — Мама стоит под дверью! Она мне звонит, плачет! Ты вообще понимаешь, что делаешь? Ты бабушку к внуку не пускаешь?
— Я дома, Андрей. С Егором. Мы завтракаем. Я открою.
— Тогда открой немедленно!
— Открою. Когда он доест и я уложу его спать. Теперь у нас действительно есть время для посещений.
Я отключила вызов. Потом телефон ещё несколько раз заходился вибрацией, но я больше не отвечала. Докормила сына. Переодела его, сменила подгузник. Потом медленно ходила с ним по кухне и комнате, пока дыхание у него не стало ровным и сонным. Только когда он окончательно засопел, я переложила его в кроватку.
Я делала всё это не из вредности. Не чтобы наказать. Я просто впервые за три месяца жила в своём ритме, не подскакивая по чужому сигналу и не оправдываясь за каждое движение. За дверью тем временем стихло. То ли Наталья Павловна спустилась во двор, то ли присела на площадке — я не знала.
Дверь я открыла примерно через час.
Она стояла напротив — уже без пакета, видимо, оставила его где-то внизу. За это утро Наталья Павловна будто постарела: покрасневшие глаза, сжатый рот, усталое лицо. Увидев меня, она резко вдохнула, набирая воздух для крика.
Но я успела первой.
— Наталья Павловна, — сказала я спокойно. — Табличку вы не захотели увидеть. Я её убрала. А вот с новым замком придётся считаться. Ключ я вам дам. Но не сегодня. Я отдам его тогда, когда вы начнёте звонить перед приходом. Не в половине восьмого утра. Не молча, своим ключом. И не затем, чтобы проверять, как я держу ребёнка, чем кормлю и что делаю не так. Вы его бабушка, а не инспектор. Придёте с теплом — я открою в любой день. Придёте с проверкой — ключ снова не подойдёт. Как сейчас.
Она раскрыла рот. Потом закрыла. За все эти месяцы я впервые увидела, что у Натальи Павловны не нашлось ответа.
Она развернулась и стала спускаться вниз. Медленно, тяжело, придерживаясь за перила. Я смотрела ей вслед и не чувствовала ни победы, ни стыда. Только тишину. И за своей спиной — тёплое сонное дыхание Егора, который спал в своей кроватке, в своём законном утреннем сне.
Теперь Наталья Павловна звонит заранее. Сухо, коротко, почти официально:
— Можно зайти?
Обычно она приходит в субботу днём. Проводит с Егором около часа, сидит рядом, разговаривает тише, чем раньше, потом уходит. Ключа у неё по-прежнему нет.
Андрей до сих пор говорит со мной натянуто. Он уверен, что я выставила его мать за порог, что можно было мягче, проще, «по-человечески». Её ему жалко. Меня — нет. Вечерами в квартире стало тихо, но это оказалась совсем не та тишина, о которой я мечтала.
Зато в половине восьмого утра меня больше никто не вырывает из сна. Егор теперь спит почти до девяти. Я успеваю выпить кофе горячим, а не забытым и остывшим. В холодильнике стоят мои баночки, и творог больше никто не выбрасывает. Дверь открывается только моим ключом и ключом Андрея — и открывается тогда, когда я сама этого хочу.
Третий ключ лежит в ящике письменного стола, рядом с чеками, ручками и запасными батарейками. Иногда я выдвигаю ящик, замечаю его — холодный, новый, с чёткими бороздками, ещё не сглаженными чужими пальцами, — и снова задвигаю обратно.
Он не забыт. Он просто ждёт.
Когда-нибудь на лестничной площадке раздастся звонок, а не самоуверенное звяканье ключей. И тогда я достану его из ящика и сама вложу в протянутую ладонь. Но пока ключ остаётся там, где лежит. Остывает в темноте. А я закрываю ящик.