Ему действительно было тяжело. И от этого становилось ещё больнее: они оба давили на меня одним и тем же рычагом, только каждый со своей стороны, каждый в своей обиде и беспомощности.
— Сними её, — хрипло попросил Андрей. — Очень тебя прошу. Не для мамы. Для меня. Я больше не выдерживаю.
И я сняла.
Вышла на лестничную площадку, подцепила рамку с крючка, занесла обратно в квартиру и сунула в угол за полку с обувью. Сделала это ради него. Не потому, что передумала. Не потому, что признала себя неправой. Просто я не могла видеть, как он сидит, сжав голову ладонями, будто всё происходящее раздавило его окончательно.
Андрей набрал мать прямо при мне. Сказал в трубку: «Мам, всё, она убрала, правда. Ну всё, приходи спокойно». На том конце сразу послышался оживлённый поток слов, долгий, торопливый, почти радостный. Лицо мужа постепенно расслабилось, плечи опустились, и он посмотрел на меня так, словно я только что спасла весь наш дом от пожара.
Мир. Семейное спокойствие. Только купленное за мой счёт.
Спать мы легли уже поздно. Андрей был уверен, что конфликт исчерпан, и почти сразу начал проваливаться в сон, отвернувшись к стене. А я лежала рядом с открытыми глазами и понимала: внутри ничего не закончилось.
— Андрей, — тихо произнесла я в темноте. — Ты хоть понимаешь, что мы сейчас сделали?
— Помирились, — сонно пробормотал он. — Ну всё же нормально теперь.
— Нет. Мы не помирились. Мы уступили ей. Это совсем не одно и то же.
Он шевельнулся, повернулся ко мне. Его лица я не различала, но услышала тяжёлый, усталый выдох.
— Оксан, ну мама уже немолодая. У неё радости-то осталось немного — внук. Ну придёт она, ну скажет что-нибудь не так. Неужели тебе так трудно потерпеть?
— Трудно, — ответила я сразу. — Но не потому, что она заходит. А потому, что я больше не чувствую себя хозяйкой в собственной квартире. Я после ночи без сна боюсь задремать, потому что знаю: в половине восьмого провернётся её ключ. Я только уложу Егора — она его разбудит. Это уже не визиты. Это будто в нашем доме поселился человек, которого сюда никто не приглашал.
— Ты всё слишком раздуваешь.
— Я три месяца ничего не раздуваю. Я три месяца молчу.
Он больше не сказал ни слова. Спустя минуту его дыхание стало ровным — Андрей уснул. Он не был моим врагом. Он просто не хотел делать выбор между женщиной, которая входит без спроса, и женщиной, в чей дом входят без спроса. Но иногда отказ выбирать — это тоже выбор.
Ночью Егор снова почти не спал. С двух до четырёх я носила его по комнате, покачивала, шептала что-то бессвязное и считала шаги, лишь бы самой не отключиться стоя. Под утро я наконец легла.
Ровно в половине восьмого в замке повернулся ключ.
— Ну вот, — бодро прозвучало из прихожей, с явной победой в голосе. — А то придумали тоже. Бабушка пришла! Где тут мой малыш?
Наталья Павловна вошла в комнату, позвякивая связкой ключей, первым делом дёрнула шторы в стороны — «что вы всё в темноте сидите» — и Егор, которого я укладывала два часа, вздрогнул от резкого света, от её голоса и тут же разрыдался.
Она уже тянула к нему руки. Довольная. Уверенная. Такая, как человек, который отстоял своё право.
И в этот момент я вдруг очень ясно поняла одну простую вещь. Этот ключ был не от нашей двери. Он был от разрешения. Пока он входил в замок и поворачивался, Наталья Павловна открывала не квартиру — она открывала себе возможность не считаться ни со мной, ни с режимом ребёнка, ни с нашим домом. И забрать это право вежливой табличкой было невозможно. Табличку можно снять. Ключ — нет.
Я взяла плачущего сына на руки. Не сказала ничего. Уже знала: слова здесь не работают. Просто стояла и укачивала Егора, пока Наталья Павловна рассуждала о том, что зря я «устроила этот цирк», что «мать не проведёшь» и что теперь «всё стало как положено».
Когда за ней закрылась дверь, я села за кухонный стол, открыла телефон и нашла мастера по замкам. Написала ему. Ответ пришёл почти сразу: ближайшее свободное время — завтра, восемь утра.
Я подтвердила запись. И впервые за три месяца смогла спокойно уснуть днём.
Мастер приехал ровно в восемь, как и обещал. Мужчина был немолодой, сдержанный, без лишних вопросов. Он молча разобрал старый механизм, поставил новый, проверил ход ключа, и уже через полчаса дверь закрывалась иначе. Надёжнее. Чужо. По-новому.
На ладонь мне легли два новых ключа — тяжёлые, холодные, с едва заметным запахом смазки. Я расплатилась, проводила мастера, закрыла дверь и повернула защёлку. Замок щёлкнул туго, непривычно, совсем не так, как раньше.
Один ключ я сунула в карман халата. Второй положила на полку возле зеркала — для Андрея. А вот о третьем, для Натальи Павловны, я пока не стала принимать решение.