Наконец Ирина заговорила, и голос её прозвучал ровно, почти чужо:
— Мам… мы с ним уже не вместе. Развелись. Полгода прошло.
— Как это — развелись? — Мария Николаевна растерялась так, будто услышала фразу на незнакомом языке.
— Так и развелись. Он ещё в октябре уехал. Сказал, что начинает какой-то бизнес. Потом пошли кредиты, звонки из банков, какие-то люди начали названивать… Я больше с ним не живу. И вам, если честно, тоже лучше держаться от него подальше.
Ирина говорила без истерики, без упрёков, без слёз. Только усталость слышалась в каждом слове — такая, после которой уже не спорят и не надеются.
Мария Николаевна медленно опустила телефон.
Теперь разрозненные куски соединились в одну пугающую картину.
Выходило, что долг был не единственный. Что за этим стоял тот самый «бизнес». Что кредиторы искали его не первый день. А её сын где-то прячется, оставляя за собой чужие обязательства, словно грязные следы на чистом полу.
Что ей теперь делать?
Идти в полицию? Писать заявление? Объяснять, что родной сын воспользовался её паспортными данными и оформил кредит без её ведома?
Она сразу представила суд.
Алексея — на скамье подсудимых.
Её Алексея, которого она родила совсем молоденькой. Которого несла на руках через всю улицу, когда он тяжело заболел корью. Которому отдавала последнюю еду, а сама потом перебивалась одной картошкой. Её мальчика — и наручники на его руках.
Нет.
Такого она вынести не могла.
В субботу Мария Николаевна достала из шкафа аккуратное чистое платье, повязала на голову тёмный платок и отправилась в церковь.
Храм стоял чуть выше дороги, на небольшом холме. Старый, деревянный, почерневший от дождей и времени. Его возвели ещё до бурных перемен прошлого века, и за долгую жизнь он многое пережил: закрытые двери, годы, когда внутри хранили всякую утварь, разруху, запустение и многолетнюю тишину. Потом люди собрали силы, восстановили его, вернули службу. Теперь там служил отец Сергей — немолодой священник с седыми волосами, тихой речью и крупными натруженными руками.
В округе он знал почти каждого.
И Марию Николаевну тоже.
В храме было безлюдно. В воздухе смешивались запахи воска, ладана и старых досок. У икон теплились свечи, маленькие огоньки дрожали и отражались в потемневших ликах.
Мария Николаевна перекрестилась, поставила свечку перед образом Богородицы и долго стояла неподвижно, едва шевеля губами в беззвучной молитве.
Потом она заметила священника. Отец Сергей как раз вышел из алтаря.
— Батюшка… можно мне с вами поговорить?
— Пойдём, Мария, — спокойно ответил он и кивнул.
Он провёл её в маленькую комнатку за алтарём.
Мария Николаевна села на деревянную лавку, сцепила пальцы на коленях и начала рассказывать. Сначала о звонке из банка. Потом о кредите. Об Алексее. О том, что он перестал брать трубку. Об Ирине, которая сказала, что они с мужем уже давно в разводе.
Отец Сергей слушал не перебивая. Лишь изредка кивал и тяжело вздыхал. Когда Мария Николаевна договорила, он ещё некоторое время молча смотрел на огонёк лампады. Потом произнёс негромко:
— По закону тебе, конечно, надо обращаться в полицию. А вот по совести… тут решение только за тобой.
— Не могу я, батюшка, — прошептала она. — Он же сын мне.
— Понимаю.
— Я выплачу, — вдруг сказала Мария Николаевна и сама будто испугалась своих слов. — Эти сто двадцать тысяч гривен как-нибудь закрою. Козы у меня есть, молоко продаю. Пенсия приходит. Потихоньку справлюсь. Лишь бы он… живой был. Лишь бы вернулся.
Отец Сергей долго смотрел на неё внимательно и печально. Потом тихо сказал:
— Злостью сына не вылечишь, Мария. И деньгами тоже не исправишь. Но запомни: когда ты прикрываешь чужой грех любовью, ты даёшь человеку возможность опомниться. Не уверенность, не обещание, а только шанс. А дальше уже всё будет зависеть от него.