— Понимаю, батюшка.
— И ещё запомни. Когда он переступит твой порог — а он обязательно придёт, верь в это, — не встречай его криком. Не сыпь упрёками. Просто открой дверь и прими. Так, как отец принял блудного сына в евангельской притче. Помнишь её?
— Помню.
— Вот на этом и стой. Иди с миром.
Мария Николаевна наклонилась, поцеловала руку священника, осенила себя крестным знамением и вышла из тесной церковной комнатки. На паперти она ещё немного постояла, не решаясь сразу идти домой. Перед ней тянулась река — тихая, свинцово-серая, почти неподвижная. Ветер к тому часу улёгся, и от этой тишины становилось ещё тяжелее на душе.
С того самого дня её жизнь пошла по-другому.
Шесть месяцев Мария Николаевна выплачивала чужой долг.
Поднималась затемно, ещё до пяти утра. Шла к козам — теперь их было уже четыре, а не две. Доила, процеживала молоко, варила творог, собирала сметану. Дважды в неделю тряслась в старом автобусе до райцентра: с бидонами, узлами, сумками, от которых немели пальцы и ныли плечи.
Она соглашалась на любую подработку. Мыла полы в сельской раде. Стирала бельё одинокой соседке. Перекапывала грядки дачникам. Пенсия почти целиком уходила на выплаты. Себе оставляла сущие крохи — на хлеб, крупу, соль да самое необходимое.
Соседи видели, что она сдала. Лицо осунулось, одежда стала висеть свободнее, под глазами залегли тёмные круги. Но правды никто не знал. Мария Николаевна никому ничего не объясняла.
Ей было стыдно.
Стыдно за сына.
Как-то раз отец Сергей сам пришёл к ней во двор. Принёс просфору и небольшой свёрток с деньгами. Мария Николаевна сразу замотала головой, начала отказываться, но священник вложил свёрток ей в ладонь и сказал так строго, что спорить стало невозможно:
— Возьми. Это от храма. Не для тебя — для твоей ноши.
И, не дожидаясь ответа, ушёл, даже не обернувшись.
В тот день Мария Николаевна впервые за всё это время расплакалась. Но слёзы вытерла быстро. Жалеть себя было некогда. Нужно было снова идти работать.
Алексей объявился под конец мая.
Во двор въехала старая машина, которую мать прежде никогда не видела. Из неё вышел он — исхудавший, нервный, с заросшим лицом и потухшим взглядом. Мария Николаевна как раз развешивала выстиранное бельё на верёвке. Увидела сына — и руки сами опустились.
— Привет, мам, — пробормотал он, не глядя ей в глаза.
— Здравствуй, Алексей.
Она молча вытерла мокрые ладони о фартук и направилась в дом. Он пошёл следом. Вошёл, сел за стол, огляделся вокруг.
В избе было чисто, но бедность бросалась в глаза. Старенькая мебель, выцветшие обои, пустые полки. Ничего лишнего, ничего нового.
— Чаю будешь? — спросила Мария Николаевна.
— Мам, я…
— Сейчас поставлю.
Она зажгла газ, налила воду в чайник, достала две кружки, нарезала хлеб. Двигалась ровно, будто всё было самым обычным делом. Только сердце билось так бешено, что ей казалось: ещё миг — и оно ударится о рёбра изнутри.
— Мам, я всё знаю, — наконец хрипло произнёс Алексей. — Баба Зина сказала. Что ты платишь. За меня. За тот кредит.
Мария Николаевна поставила чайник на стол и села напротив сына.
— Плачу, — сказала она спокойно. — Триста тысяч гривен. Сто двадцать уже внесла. Осталось сто восемьдесят.
— Почему ты не пошла в полицию? — Алексей поднял на неё глаза.
В его взгляде мешалось что-то тяжёлое: стыд, испуг и злость, обращённая, кажется, на самого себя.
— А ты бы этого хотел?
Он отвёл лицо в сторону.
Несколько секунд молчал.
А потом резко ударил кулаком по столешнице, так что кружки звякнули и подпрыгнули.
— Я тебя не просил! Слышишь? Не просил! Это мои долги, мои проблемы! Я сам должен был разбираться! А ты… ты нарочно так сделала, да? Чтобы я почувствовал себя последней дрянью?!
Мария Николаевна смотрела на него тихо и прямо.
И не отвечала.
И это её молчание оказалось для него страшнее любого крика.
— Ну скажи хоть что-нибудь! — сорвался Алексей.