Ольгу Николаевну, а чуть в стороне — двух женщин с Верхней улицы. Стоило мне приблизиться, как разговор сразу стих, будто его ножом отсекли. Галина за прилавком тут же засуетилась, предложила буханку ещё тёплого хлеба и с таким усердием принялась отсчитывать сдачу, словно впервые в жизни видела мелочь, хотя могла бы сделать это на ощупь.
— Не надо делать вид, будто вы молчали, — сказала я спокойно. — Всё равно вчера у нас во дворе побывала едва ли не половина Светлоречья. Печь осмотрели вовремя, Наталья Петровна цела. Обед просто перенесём на другой день.
Первой заговорила Ольга Николаевна. Она осторожно заметила, что Андрей повёл себя с огнём легкомысленно и упрямо, но в истории с пристройкой его страх ей понятен. У них в семье когда-то двоюродному брату разрешили пожить «всего месяц», а потом два года не могли добиться, чтобы он съехал. По её словам, помощь родным должна иметь границы и срок, иначе доброта незаметно превращается в обязанность, от которой уже не отвертишься.
Одна из женщин с Верхней улицы тут же не согласилась. Срок, напомнила она, был обозначен — год. И за этот год Ирина с Иваном заплатили не деньгами, а работой. Если бригаде не отдают оплату, все называют это долгом. А когда родственнику не платят за труд, почему-то сразу говорят: «Ну это же по-семейному». Виктор Иванович хмыкнул и добавил, что бесплатную работу особенно охотно считают пустяком те, кто сам в тот день максимум гирлянду подержал.
Я стояла, слушала их и вдруг почувствовала неожиданное облегчение. Светлоречье вовсе не выстроилось единым строем за моей спиной. Кто-то осуждал Андрея, кто-то уже успел прошептать, будто я нарочно привезла его бывшую жену, а кто-то считал Ирину слишком напористой и хозяйской. Правда не стала ровной и удобной только оттого, что мне было больно.
— Светлану вызвала Наталья Петровна, — сказала я. — Я понятия не имела, кто именно приедет. И Андрей не обязан селить у себя моих родственников. Но он обязан либо выполнить договорённость, либо заплатить за сделанное. Это не одно и то же.
Галина наконец перестала перебирать монеты и аккуратно положила сдачу на прилавок.
— Вот это, люди добрые, и запомните, — громко произнесла она. — Марина мужа бывшей жене не передавала, дом сестре не дарила и свекровь на улицу не выгоняла. А то к вечеру у нас уже получится, что Светлана увезла Андрея в служебной машине, Ирина открыла пансионат, а Наталья Петровна поселилась у меня на складе между мешками муки и кормом для котов.
Кто-то прыснул первым, потом засмеялись остальные, и тугой узел напряжения немного ослаб. Я вышла из магазина с хлебом и на минуту задержалась возле дровяника Галины. Поленья были сложены правильно: на подкладках, под навесом, крыша сверху, бока открыты ветру. После вчерашнего этот обычный сарайчик казался мне чуть ли не пособием по жизни. Дереву нужен воздух. Дому тоже. И людям — не меньше. Только в семье любой сквозняк часто принимают за опасность и спешат заткнуть щели, вместо того чтобы наконец поговорить.
По пути к Ирине я снова и снова прокручивала в голове своё решение. Если этой ночью я останусь у Андрея, он решит, что всё уже улажено. Если уйду к сестре, вся деревня немедленно назовёт это первым шагом к разводу. Но я не хотела выбирать свою жизнь по тому, какое название ей дадут соседи. Поэтому зашла домой, собрала одежду на десять дней и прямо сказала мужу, куда собираюсь и почему.
Он спросил, вернусь ли я. Я честно ответила: не знаю. Это не было ни наказанием, ни угрозой. Просто впервые за много лет я не закрыла вопрос сразу, хотя прекрасно понимала, как Андрей ненавидит всё неопределённое.
Неделя без ответа
В понедельник Ирина принесла расчёт. Не взятую с потолка огромную сумму, а обычную тетрадь: даты, часы, список работ, чеки на материалы. Она вычеркнула обеды, за которые платила Наталья Петровна, и отдельно убрала ту часть работы, что шла в счёт будущей аренды пристройки. После всех вычетов осталось сто двенадцать тысяч гривен.
Андрей сначала заявил, что это чистый грабёж. Потом позвонил в две строительные бригады, сравнил цены и притих: по рынку выходило даже дороже. В итоге мы договорились: сорок тысяч гривен отдадим сразу из моих сбережений, остальное — четырьмя частями. Ради этого Андрей отказался от декоративного забора и сдал обратно нераспакованные уличные фонари. Наталья Петровна категорически запретила трогать её вклад.
Я перебралась к Ирине на десять дней. Не для эффектного ухода и не затем, чтобы наказать мужа. Мне нужна была тишина, в которой моё решение не будет зависеть от того, насколько виноватым Андрей выглядит вечером. Он звонил, уговаривал вернуться, потом злился, потом предлагал «просто забыть ту субботу». Я каждый раз отвечала одинаково: забыть не выйдет, а обсудить — можно.
Сомнения ходили за мной по пятам каждый день. Иногда я вспоминала его руку с зажигалкой и понимала, что не хочу стареть рядом с человеком, которому признать ошибку страшнее, чем впустить в дом дым. А потом перед глазами вставало другое: как он два года возил мать по врачам, как сам перекладывал пол, как зимой поднимался раньше меня и чистил дорожку от снега. Один ужасный день не перечёркивал двадцать два года совместной жизни. Но и двадцать два года не давали ему права на любой ужасный день.
Я боялась остаться только по привычке. И точно так же боялась уйти из упрямой гордости. Оба решения со стороны можно было подать красиво, как сильный поступок. И оба, если быть честной, могли оказаться обыкновенной трусостью. Поэтому я не обещала ни развода, ни примирения. Я назвала три условия: семейные деньги обсуждаются заранее; договорённости с роднёй не отменяются одним человеком; безопасность дома определяет специалист, а не Андреева гордость.
Он согласился не сразу. На четвёртый день спросил, почему условия выставляю только я. И это был справедливый вопрос. Тогда я предложила ему назвать свои. Андрей сказал, что я не должна обещать родственникам помощь без обсуждения с ним и не должна отвечать за их долги. Я согласилась. Впервые за долгое время наш разговор стал похож не на суд, а на переговоры двух взрослых людей.
Печь тем временем разобрали там, где нашли проблему. Дымоход прочистили, повреждённый шов восстановили, вентиляционный канал снова открыли. Новой кладке дали как следует просохнуть. Сырые поленья перенесли под продуваемый навес, а для первых растопок купили небольшую партию сухих дров. В доме поставили датчик угарного газа и проверили тягу при открытых и закрытых дверях.
Первый огонь разжигал мастер. Пламя было маленьким, тихим, без праздничного треска и показной красоты. Он терпеливо объяснил Андрею, что перед отопительным сезоном дымоход надо осматривать и чистить, доступ к ревизии нельзя зашивать наглухо, вентиляцию нельзя перекрывать, а золу выносят только в негорючей ёмкости и лишь после полного остывания. Печь не любит спешки и не прощает декоративных решений там, где нужна техника.
Андрей слушал молча. Потом повернулся к Ивану и попросил сделать для съёмной панели нормальное аккуратное крепление. Эта просьба далась ему, кажется, тяжелее, чем два месяца физической работы.
Вторая суббота
Десятого октября Наталья Петровна снова собрала обед. Уже не «открытие дома» для важных гостей, а простой стол для тех, кто действительно работал. Ирина принесла тот самый пирог, который почти три недели пролежал в морозильнике. Иван доделал полки. Виктор Иванович явился с влагомером и без всякого приглашения проверил поленья.
— Теперь это уже дрова, — объявил он. — До супа не дотягивают.
Андрей не рассмеялся, но молча поставил соседу стул. Маленькое движение, из которого не стоит делать сказку о чудесном исправлении. За три недели мой муж не превратился в другого человека. Он всё ещё кривился, когда Ирина задерживалась в пристройке, дважды перепроверял счётчик и один раз спросил, долго ли ещё «эта мастерская» будет занимать двор.
Зато о «бедной родне» больше не говорил. Первую выплату отдал вовремя. А когда Иван предложил бесплатно доделать сарай, Андрей отказался и до начала работы сам назвал цену. Для Светлоречья это прозвучало почти как признание вины.
Светлану на обед не приглашали. Она и сама не хотела приходить. Через коллегу передала Наталье Петровне, что повторная проверка пройдена. Никакой дружбы между бывшей и нынешней женой не случилось. Я была благодарна Светлане за профессиональную твёрдость и одновременно всё ещё злилась на неё за желание проверить, изменился ли Андрей. Эти две мысли спокойно уживались во мне рядом.
За столом Наталья Петровна объявила правила своего дома. Пристройкой год пользуются Ирина и Иван. Ночевать там без её разрешения нельзя. Андрей не распоряжается её гостями. Я не раздаю семейные деньги за спиной мужа. А всякий, кто полезет к вентиляции с утеплителем, будет выставлен за дверь независимо от степени родства и размера кошелька.
— Последний пункт главный, — добавила она. — Бедный родственник ещё может заработать. А богатый без воздуха долго не проживёт.
В этот раз засмеялся даже Андрей.
Я вернулась домой, к мужу, но не стала делать вид, будто всё сразу стало хорошо. Мы ещё спорили, снова возвращались к той пятнице, делили вину и ответственность, а однажды почти разошлись опять. Только теперь я перестала прикрывать его от последствий, а он начал спрашивать раньше, чем принимать решение за всех.
Наталья Петровна переехала на Береговую в конце октября. Печь работала ровно и спокойно. Съёмная панель не портила гостиную, хотя Андрей ещё неделю двигал возле неё кресло, пытаясь заслонить крепления. Свекровь каждый раз ставила кресло обратно: доступ к дымоходу должен быть свободным.
Однажды вечером я увидела мужа у навеса. Он стоял с прибором Виктора Ивановича и проверял влажность поленьев. Заметив меня, буркнул, что техника, оказывается, иногда разбирается и в здешней древесине.
Я не стала превращать это в доказательство нового Андрея. Он всего лишь проверял дрова. А я всего лишь помнила, как быстро красивый дом может наполниться дымом, если закрыть всё, что мешает гладкой стене.
А перчатки Ивана так и остались лежать на крыльце. Наталья Петровна не позволила их убрать. Сказала, что в её доме должны помнить не только хозяев, но и руки, которые сделали его тёплым.