Полина крепче перехватила ручку сумки и двинулась к двери так ровно, будто заранее знала каждый свой шаг.
— В одном ты действительно прав, Дмитрий, — сказала она уже на ходу. — Мясо сейчас стоит недешево. Только мое достоинство не продается вообще. И я не собираюсь менять его ни на буженину твоей матери, ни на твое удобное молчание.
— Ты ненормальная! — Дмитрий дернулся следом и попытался встать у нее на пути, но в его тоне было больше испуга, чем власти. Он слишком привык, что Полина сглатывает обиды, уступает, мирится, лишь бы не разжигать ссору. — Из-за какой-то тарелки макарон ты готова развалить семью? Что соседи подумают? Что мама скажет?
— Вот пусть твоя мама и ест это мясо вместе с тобой, — холодно ответила Полина, обходя его. — Хотите — делите пополам, хотите — оставляйте ей все до последнего кусочка.
Из кухни в прихожую выглянула Валентина Сергеевна. Она торопливо вытирала ладони о вафельное полотенце, а лицо ее было таким, словно перед ней совершалось страшное преступление.
— Это еще что за представление? — громко возмутилась она, глядя не столько на Полину, сколько на сына. — Куда она намылилась с сумкой среди ночи? Совсем распоясалась! Ни уважения, ни совести! Мы ей крышу над головой дали, а она тут дверями хлопает! Пусть идет, раз такая гордая. Посмотрим, долго ли протянет по чужим съемным углам без денег и поддержки. Через три дня приползет обратно, да еще прощения просить будет. Запомни мои слова!
Полина повернула замок и распахнула входную дверь. Из подъезда потянуло ночной прохладой. Воздух ударил в лицо, отрезвляя и будто возвращая ей силы. На лестничной площадке тускло мигала лампочка, пахло сыростью, старой краской и пылью, но сейчас даже этот тяжелый запах казался ей запахом выхода на волю.
— Не приползу, Валентина Сергеевна, — произнесла она спокойно, даже не оглянувшись. — И макароны для меня больше варить не нужно.
Она переступила порог. За спиной с глухим металлическим стуком захлопнулась дверь, словно окончательно захоронив все, что еще минуту назад называлось ее домом.
Лестница уходила вниз в полумрак. Полина спускалась не торопясь, но уверенно, чувствуя в ладони вес сумки — странно приятный, почти надежный. В кармане пальто завибрировал телефон. Один раз, затем снова и снова. Дмитрий звонил настойчиво: наверняка то собирался приказать ей вернуться, то угрожать, то внезапно уговаривать. Полина достала мобильный, посмотрела на светящийся экран с его именем и без малейшего сомнения зажала кнопку выключения. Через секунду дисплей погас, и вместе с ним исчез последний голос из той квартиры.
На улице моросил тонкий осенний дождь. Свет фонарей ложился золотыми пятнами на мокрый асфальт, машины шуршали по лужам, где-то далеко хлопнула дверь подъезда. Полина глубоко вдохнула влажный холодный воздух и почувствовала, как внутри будто расправляется что-то давно сжатое.
Впервые за много месяцев она принадлежала только себе. Впереди не было легкой дороги: чужие комнаты, объявления о жилье, поиски новой работы, осторожные попытки заново научиться доверять людям. Но все это было ее жизнью. Ее решением. Ее честной тарелкой, в которой больше не оставалось места ни чужой жадности, ни унижению.