На нее смотрела побледневшая молодая женщина с тревожным, почти загнанным взглядом и волосами, кое-как собранными в рыхлую косу. Неужели именно о такой жизни она мечтала, когда стояла в свадебном платье рядом с Дмитрием? Тогда он уверял, что они обязательно снимут отдельное жилье, что будут жить своей семьей, что материнский контроль останется где-то позади. Но едва они поселились в этой квартире, как муж словно снова стал маленьким послушным сыном, который не смеет возразить матери ни единым словом.
Из-за стены доносился звон посуды, глуховатый смех Валентины Сергеевны и довольное, сытое бормотание Дмитрия. Они спокойно перебрасывались фразами о каких-то домашних делах, будто Полины здесь вовсе не существовало. В этом доме ей отвели роль посторонней: временной, неудобной, лишней женщины, от которой ждали только чистых полов, молчания и умения не попадаться на глаза.
И именно тогда в ней что-то оборвалось. Без крика, без рыданий, без театральных жестов. Просто тихо и бесповоротно, как рвется струна, слишком долго натянутая до предела. Обиду вдруг сменило странное спокойствие — холодное, ясное, почти прозрачное.
Полина распахнула шкаф и вытащила с верхней полки дорожную сумку из плотной темной ткани. Ту самую, с которой год назад переступила порог этой квартиры. Движения ее стали точными и быстрыми, будто она заранее знала, что именно нужно делать. В сумку легли джинсы, пара теплых кофт, любимая книга с потрепанным корешком, косметичка, документы, спрятанные в глубине ящика с бельем. Каждая вещь, падая внутрь, будто снимала с нее еще один камень, придавливавший грудь все это время.
Дверь тихо скрипнула, и в спальне появился Дмитрий. Он был расслаблен, сыт, от него тянуло чесноком и жареным мясом. Увидев раскрытую сумку на кровати, он нахмурился, но скорее от недоумения, чем от испуга.
— Это ты что еще придумала? — спросил он, лениво опираясь плечом о дверной косяк. — Опять спектакль устраиваешь? Из-за макарон, серьезно? Полина, не начинай. Мама уже пожилой человек, у нее характер непростой, свои привычки. Нельзя же из-за каждой мелочи так взрываться.
Полина медленно потянула молнию, и металлический звук прозвучал в тишине неожиданно резко.
— Это не мелочь, Дмитрий, — сказала она негромко, но так ровно, что он невольно напрягся. — Это уже приговор.
— Какой еще приговор? Ты вообще себя слышишь? Хватит устраивать цирк. Пойди извинись перед мамой, она чай поставила.
— Я никуда не пойду. И просить прощения мне не за что. Я ухожу.
Дмитрий коротко усмехнулся, будто хотел показать, что не принимает ее слова всерьез. Но в глазах у него уже мелькнуло беспокойство.
— Уходишь? И куда ты собралась среди ночи? К родителям? В их старую тесную квартиру на другом конце города? Ты же сама знаешь, там брат с семьей живет, места нет. Через час обратно прибежишь. Куда ты денешься без меня и без жилья?
— К родителям, на вокзал, в парк — куда угодно, — ответила Полина, берясь за ручку сумки. — Лишь бы не оставаться в этих стенах больше ни минуты.