— А Дмитрий у нас целый день на ногах, ему нормальная еда нужна, — продолжила Валентина Сергеевна тем же наставительным тоном, будто оглашала непреложный закон. — Мужчина в семье кормилец, ему силы беречь надо.
Полина медленно опустила взгляд на свою тарелку, потом снова подняла глаза на свекровь.
— Я, между прочим, тоже работаю, Валентина Сергеевна, — сказала она негромко, но голос все равно предательски дрогнул. — Каждый день с девяти до шести в бухгалтерии. И домой прихожу уставшая ничуть не меньше Дмитрия.
— Ой, велика работа — бумажки с места на место перекладывать! — мгновенно отрезала Валентина Сергеевна и, довольная собственной правотой, устроилась напротив поудобнее, подливая себе в чашку уже остывший чай. — Сидишь себе в теплом кабинете, на стуле крутишься. Разве это труд? Вот мой покойный муж на заводе смену отрабатывал от звонка до звонка — вот там была работа. А Дмитрий в проектном бюро чертежами занимается, там головой думать надо, нервы, ответственность. А ты приходишь — и все у тебя готово. Я постирала, я полы вымыла, я ужин приготовила. Еще спасибо скажи, что макароны тебе сварила, а не оставила с пустой тарелкой.
Дмитрий поднял голову от тарелки, устало выдохнул и всем своим видом показал, что эти бесконечные женские разговоры ему давно надоели.
— Полин, ну хватит уже, а? — произнес он раздраженно. — Мама права, не накручивай. Тебе что, сложно промолчать? Ты постоянно раздуваешь проблему на ровном месте. Сядь и поешь спокойно. Зачем устраивать скандал из-за какого-то куска мяса?
Из-за какого-то куска мяса.
Эти слова ударили Полину сильнее, чем она ожидала. Для Дмитрия это и правда была всего лишь свинина на тарелке. Для нее же — очередное доказательство того, что в этой квартире она никто: без права голоса, без места, без малейшего уважения. Ее будто не замечали, пока она была удобной, тихой и благодарной.
Она вдруг вспомнила, как утром зашла в аптеку и купила дорогие витамины на свои честно заработанные деньги. Дома коробку она спрятала подальше, потому что заранее знала: Валентина Сергеевна непременно назовет ее расточительной и начнет читать лекцию о бережливости. При этом сама свекровь могла бесконечно рассуждать, как правильно вести хозяйство, и одновременно тратить значительную часть сыновней зарплаты на деликатесы — но только для Дмитрия.
Полина отодвинула тарелку. Аппетит исчез окончательно. В груди сжалось так сильно, что вдох давался с трудом.
— Я не хочу есть, — выговорила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и поднялась из-за стола.
— Ну и хорошо, стройнее будешь, — язвительно бросила ей вслед Валентина Сергеевна, уже накладывая сыну добавку. — Дмитрий, сынок, возьми еще грибочков. Я сама мариновала, с чесночком, как ты любишь.
Полина молча вышла из кухни, зашла в спальню и прикрыла за собой дверь. В комнате стояла темнота. Только лунный свет ложился на подоконник, где в небольшом горшке сиротливо тянулась к стеклу герань — единственная вещь, которую она привезла из родительского дома. Цветок тоже словно не приживался здесь: листья поникли, зелень потускнела, будто растение медленно задыхалось в атмосфере постоянных упреков.
Полина подошла к зеркалу и замерла. В отражении она увидела себя такой, какой уже почти перестала узнавать.