— Мясо сейчас на вес золота, так что тебе макарон вполне достаточно! — отрезала свекровь и с громким стуком ударила половником о край кастрюли. Следом она аккуратно переложила в тарелку сына внушительный ломоть буженины, щедро залитый ароматной густой подливой.
— Мам, ну хватит, дай и Полине кусочек, чего ты, — без особого участия пробормотал Дмитрий, даже не оторвавшись от экрана телефона. Он уже почти час лениво листал новости, будто происходящее за столом его касалось лишь краем.
— Это я, по-твоему, жадничаю? — Валентина Сергеевна резко всплеснула руками, и массивные золотые кольца на ее пальцах блеснули в тусклом кухонном свете. — Ты хоть представляешь, сколько теперь стоит хорошая свиная шейка на рынке? Я с утра пораньше бегала, выбирала самый свежий кусок, чтобы мой единственный сын ел нормально, а не давился чем попало. А ей макароны сойдут. Заодно талию сохранит. Между прочим, молодым женщинам это только на пользу.
Полина сидела неподвижно, сцепив пальцы так крепко, что костяшки стали почти белыми. На ее тарелке лежала небольшая кучка слипшихся рожков, сверху небрежно посыпанная дешевым тертым сыром, больше похожим на сухую пластиковую стружку. Ни масла, ни соуса, ни хотя бы ложки подливы — только блеклая, безрадостная масса, от которой становилось еще тоскливее.
У Полины внутри болезненно сжалось, но привычный тяжелый ком в горле снова не дал произнести ни слова. Она смотрела на свою тарелку и чувствовала, как унижение медленно поднимается откуда-то изнутри, обжигая лицо липким стыдом. А Дмитрий тем временем уже уверенно управлялся с ножом и вилкой, нарезая сочное мясо на горячие куски. Он ел охотно, с заметным удовольствием, иногда довольно поглядывая на мать. В его мире все было до обидного просто: мама заботится, жена молчит, а значит, порядок в доме сохраняется.
Кухня Валентины Сергеевны пропахла жареным луком, недорогим подсолнечным маслом и застарелой пылью, въевшейся в тяжелые гардины. Квартира на городской окраине формально досталась Дмитрию от деда, но настоящей хозяйкой здесь по-прежнему оставалась его мать. Она распоряжалась каждым углом так, словно стены, мебель и даже воздух принадлежали только ей. Повсюду стояли ее фарфоровые фигурки, лежали вышитые салфетки, а вместе с ними будто тянулись невидимые, но крепкие путы, не позволяющие никому проявить собственную волю.
Полина переехала сюда год назад, сразу после тихой скромной свадьбы. Тогда она еще надеялась, что сумеет привыкнуть, наладить отношения, подобрать ключ к этой жесткой, колючей женщине. Сейчас же ей было мучительно ясно, насколько наивной оказалась эта вера.
— Ешь, пока не остыло, — сухо бросила Валентина Сергеевна, заметив, что невестка не притрагивается к еде. В ее тоне не слышалось открытой злобы — только холодная, непоколебимая уверенность в собственной правоте. — Ты молодая, тебе на ночь объедаться вредно.