Она вошла в кухню, будто была у себя дома, и только тогда добавила:
— Снова твои мучители объявились?
— Снова, — тихо ответила Ирина и опустилась на табурет. — Денег хотят. Говорят, жильё под угрозой.
Светлана недовольно хмыкнула, поставила тарелку на стол, придвинула к себе чашку и устроилась напротив.
— Послушай меня, как человека, который тебе не чужой, — сказала она жёстко, но без злости. — Ты ведь не вытаскиваешь их, Ира. Ты просто приучаешь: можно падать сколько угодно, потому что внизу всё равно найдётся твоя ладонь. Только ладонь эта уже не железная, она у тебя давно дрожит.
Ирина открыла рот, собираясь возразить, но слова застряли где-то в горле. Вместо оправданий она начала рассказывать: про украшения, про фотографии в сторис, про собственный стыд за то, что вообще позволила себе всё это заметить и обидеться.
— Стыд — дело привычное, — вздохнула Светлана. — Особенно для матери, когда она перестаёт быть всем удобной. Но есть вещь страшнее стыда. Настанет день, когда ты захочешь помочь, а уже не сможешь: сил не будет. И вот тогда будет не стыдно, Ира. Тогда будет по-настоящему страшно.
Ирина только кивала. За окном быстро сгущались сумерки, лампа под потолком отбрасывала на стены резкие, ломкие тени, и от этого вся кухня казалась чужой.
Наутро Ирина пошла в поликлинику. В регистратуре стоял запах растворимого кофе, мокрой одежды и старых журналов. Рядом на скамейке женщина в пуховике громко говорила в телефон:
— Я ему прямо сказала: не затягивай, сходи к врачу. А он всё своё: ничего, само отпустит…
Ирина слушала краем уха и невольно думала о Полине. О её вечном: «Мам, ты же понимаешь, это не просто деньги, это наша уверенность в завтрашнем дне». А сама Ирина теперь понимала совсем иное: уверенность — это когда ты в состоянии оплатить своё жильё и не бежать каждый раз к матери с протянутой рукой.
Когда её пригласили в кабинет, она вдруг заговорила не только о давлении. Сама не ожидая, призналась и в тяжести под рёбрами, которая накатывала всякий раз, стоило на экране телефона появиться имени дочери. Врач — худощавая женщина с усталыми, внимательными глазами — долго смотрела на неё поверх очков.
— Вы не обязаны превращаться в банк для своих близких, — неожиданно сказала она. — У вас есть право отказать. И это не делает вас виноватой.
Эти слова Ирина унесла с собой домой. Они будто согревали изнутри, но одновременно кололи, как тёплый платок из грубой шерсти.
Спустя день Полина позвонила опять. Теперь в её голосе не было ни слёз, ни растерянности. Он звучал резко и зло — почти так же, как в те годы, когда она, ещё школьницей, спорила с Ириной из-за ночёвки у подруги.
— Мам, выслушай меня нормально. Сегодня последний день, нужно внести проценты. Если я сейчас не закрою хотя бы часть, пойдёт просрочка, потом штрафы, пеня… Это уже не только про квартиру, понимаешь? Это кредитная история. Дай хотя бы две тысячи гривен. Потом я сама разберусь, правда. Просто сейчас переведи, чтобы банк не начал названивать.
Ирина так крепко стиснула телефон, что пальцы побелели. В памяти отчётливо всплыла фраза врача: «Вы не обязаны быть банком».
— Полина, я не могу. У меня на этой неделе всё расписано: анализы, лекарства… Я не вытяну ещё и твои проценты.
— Анализы! Лекарства! — голос дочери сорвался вверх. — А о моей жизни ты подумала? Ты вообще представляешь, что такое просрочка? Это ежедневные звонки, письма, давление, испорченная история — и потом тебе даже чайник в рассрочку нигде не дадут!
— Я понимаю, — произнесла Ирина ровным, почти усталым голосом.