— Но оплачивать твои займы я не стану. Не могу и не буду.
— Не можешь? — Полина будто захлебнулась возмущением. — Да ты просто не хочешь! Ты там откладываешь себе на санаторий, на обследования, на таблетки, а я должна одна выкручиваться? Какая же ты после этого мать? Нормальная мать не допустит, чтобы её ребёнок тонул в долгах. Последнее отдаст, но вытащит. А тебе всё равно. Тебе важнее твои анализы, твои лекарства, твои болячки. А то, что мне плохо, тебя вообще не касается!
Каждое слово попадало прямо в больное место, туда, где у Ирины и без того давно саднило. Она ощутила, как внутри всё болезненно сжалось. Но вместе с этой болью поднялось и другое чувство — будто позвоночник сам собой выпрямился.
— Полина, я перед тобой ничего не задолжала, — сказала она негромко, но так, что голос не дрогнул. — Всё, что была обязана дать тебе как мать, я дала до твоего совершеннолетия. Кормила, обувала, покупала одежду, собирала в школу, водила на занятия, лечила, когда ты болела. Я делала всё, что должна была. Но кредиты на телефоны, кафе и красивую картинку — не моя ответственность. Это твой выбор. И последствия этого выбора тоже твои. Надо жить по своим возможностям, а не брать деньги в долг ради того, чтобы кому-то доказать, будто ты можешь позволить себе дорогие вещи. Стыдно должно быть не из-за того, что денег нет. Стыдно — делать вид, что они есть.
На другом конце линии повисла тишина. Ирина слышала только дыхание дочери — частое, сбивчивое, как у человека, который только что бежал и никак не может отдышаться.
— То есть ты мне не поможешь, — наконец произнесла Полина. Крика в её голосе уже не было. Остался один ледяной холод. — Просто бросаешь меня.
— Нет, — спокойно возразила Ирина. — Я отказываюсь быть твоим кошельком. Но матерью я быть не перестаю. Захочешь поговорить — я выслушаю. Захочешь вместе подумать, как выбраться из этой ямы, — я помогу. Но денег на очередной платёж я не дам.
Полина ещё несколько секунд молчала. Потом сухо бросила:
— Ясно.
И связь оборвалась.
Ирина медленно положила телефон на кухонный стол. Пальцы подрагивали, грудь будто выскребли изнутри — пусто, тяжело, больно, как после долгих слёз. Но под этой тяжестью впервые за много лет появилось что-то новое. Не вина. Не привычное желание срочно всё исправить за другого. А ощущение границы — ясной, ровной, наконец-то проведённой. И стирать её она больше не собиралась.
Полина появилась спустя два дня. Не предупредила, не написала заранее — просто нажала кнопку домофона. Когда Ирина открыла дверь, дочь стояла на площадке в старом пуховике, который носила ещё в студенческие годы, и в небрежно намотанном шарфе.
— Можно? — спросила она тихо. — Я ненадолго. Просто поговорить.
Они прошли на кухню. Ирина поставила чайник, достала две чашки. Полина села за стол и долго вертела в ладонях кружку, упорно глядя не на мать, а куда-то в край скатерти.
— Квартиру мы не потеряли, — сказала она наконец. — Антон поговорил с хозяйкой, она согласилась подождать. Дала отсрочку. Но я поняла… мы ведь сами себя туда загнали. Эти рассрочки, кредиты, желание выглядеть не хуже других… Мне казалось, если у нас всё будет «как у нормальных людей», значит, и жить мы будем нормально. А оказалось, нормальная жизнь — это когда ты спокойно платишь за свет и не вздрагиваешь от мысли, что завтра тебя попросят съехать.
Ирина молча слушала, не перебивая. В голове мелькнула простая, почти неожиданная мысль: «Она взрослая. Просто взрослая женщина, которая ещё только учится быть взрослой».
Полина опустила голос ещё ниже:
— И ещё… я вчера продала тот телефон. Тот самый, из-за которого мы влезли в эту рассрочку.