После этого даже холодильник перестал быть обычным бытовым прибором и превратился в подобие военной карты. Правая половина была занята аккуратными рядами баночек и контейнеров Людмилы Сергеевны. Левая — стерильно чистыми коробочками Натальи Павловны, каждая с подписью и своим строгим местом. Стоило кому-то нечаянно сдвинуть чужую банку хотя бы на сантиметр, как это немедленно воспринималось как провокация и нарушение границы.
Настоящей вершиной противостояния стал борщ. Обе матери вдруг решили приготовить его в один и тот же день. На плите оказались две кастрюли, похожие на два враждующих лагеря: от каждой шёл свой запах, своя философия и своя кулинарная правда. Вечером Артёму предстояло выбрать, чей борщ он будет есть. И он прекрасно понимал: какой бы половник ни оказался в его тарелке, это будет равносильно объявлению войны. Самое страшное только начиналось.
Открытые столкновения первых дней быстро сошли на нет, уступив место куда более изматывающей форме борьбы — тихой, партизанской и беспощадной. Воздух в квартире стал тяжёлым, неподвижным, как в давно запертой усыпальнице, где любое неосторожное слово могло обрушить потолок. Крики прекратились, споры тоже будто исчезли, но их место заняла липкая, удушающая тишина. Её наполняли осуждающие взгляды, демонстративные вздохи и такое громкое молчание, что от него хотелось выйти на лестничную клетку и не возвращаться. Валерия с матерью перешли к следующему этапу своего замысла: планомерному расшатыванию психики Артёма.
Главным полем боя по-прежнему оставалась кухня. Людмила Сергеевна, убеждённая сторонница сытной, жирной и основательной еды, готовила много, щедро и надолго занимала плиту вместе с духовкой. Наталья Павловна, приверженка правильного питания, терпеливо страдала в стороне, дожидаясь момента, когда сможет сварить свой диетический суп с брокколи.
Однажды, когда суп Натальи Павловны уже спокойно томился на маленьком огне, в кухню вошла Людмила Сергеевна. В руке она держала солонку.
— Ой, Наталья Павловна, какой у вас супчик аппетитный, прямо зелёненький-зелёненький, — пропела она мягким голосом. — А посолить не забыли? Я вот котлеты для Артёмчика жарю и подумала: вдруг ему пресновато покажется.
— Я солю в самом конце, Людмила Сергеевна. Благодарю за заботу.
— Да я только попробую капельку, можно? — не дожидаясь разрешения, она зачерпнула ложкой немного отвара, поджала губы, а затем решительно тряхнула солонкой над кастрюлей. — Вот теперь другое дело. Хотела только проверить, хватает ли соли. Рука, видимо, дрогнула. Старость, Наталья Павловна, радости не прибавляет.
Она вышла, оставив Наталью Павловну один на один с испорченным супом. Та не произнесла ни слова. Просто взяла кастрюлю и молча вылила всё содержимое в раковину.
Ответный удар последовал на следующий день. Людмила Сергеевна очень гордилась своей белоснежной накрахмаленной блузкой, которую берегла для особых случаев. Наталья Павловна, затеяв большую стирку, «случайно» прихватила и эту блузку, отправив её в машинку вместе с новыми синими джинсами Артёма.
— Людмила Сергеевна, вы только не волнуйтесь, — сказала она вечером с лицом ангела, показывая вещь, покрытую бледно-голубыми разводами. — Я постирала её с цветным бельём. Подумала, освежу немного. Белый в нашем городе так быстро становится серым, а теперь, видите, появился благородный оттенок.
Людмила Сергеевна застыла, будто её облили ледяной водой. Лицо у неё налилось свекольным цветом, пальцы сами собой сжались в кулаки. Но доказать она ничего не могла. Формально это была не диверсия, а помощь. Забота. Услуга от чистого сердца.
Главной же целью всех атак оставался Артём. Именно он сделался трофеем, который каждая из матерей пыталась перетянуть на свою сторону. Теперь он не возвращался с работы домой — он шёл на казнь. Каждый вечер, вставляя ключ в замок, Артём замирал и прислушивался, стараясь по звукам определить расстановку сил за дверью. Но у входа его неизменно поджидали обе.
— Артёмушка, сынок, пришёл! — бросалась к нему Людмила Сергеевна, пытаясь первой выхватить у него сумку. — Устал, золотой мой? Я тебе пюре с котлетками сделала, ещё горяченькое!
— Артём, не спеши, — тут же вклинивалась Наталья Павловна, протягивая ему домашние тапочки. — Сначала вымой руки и переоденься. Нельзя разносить по квартире уличную пыль. А на ужин лучше что-то лёгкое, я приготовила овощной салат.
Его буквально растаскивали по частям. Стоило Артёму сесть за стол, перед ним сразу появлялись две тарелки. Он брал ложку пюре — и Людмила Сергеевна победоносно косилась на Наталью Павловну. Он ковырял вилкой салат — и Наталья Павловна смотрела на соперницу так, словно воплощала собой высшую ступень разума и культуры.
Левый глаз Артёма начал подёргиваться. От любого резкого звука он вздрагивал всем телом, разговаривал всё меньше и чаще отделывался короткими односложными ответами. Квартира перестала быть крепостью и убежищем. Она превратилась в камеру пыток с занавесками, ковриком у двери и запахом двух несовместимых ужинов.
Валерия держалась в стороне. Она стала чем-то вроде Швейцарии — нейтральной, вежливой и непроницаемой. По вечерам она сидела в кресле с книгой, пока вокруг неё бушевали невидимые ураганы. Однажды, когда спор о том, как именно следует гладить рубашки, окончательно довёл Артёма до отчаяния и он почти бегом скрылся в спальне, Наталья Павловна тихо прошла мимо кресла дочери и едва слышно шепнула:
— Ещё пару дней, Валерия. Клиент почти созрел.
Валерия, не отрывая взгляда от страницы, лишь чуть заметно кивнула. Их план срабатывал безукоризненно.