Оставалось лишь дождаться извержения — и оно уже подбиралось совсем близко.
Прошла неделя. Семь бесконечных дней, причём каждый следующий казался Артёму длиннее и тяжелее предыдущего. Он заметно осунулся, похудел, лицо стало серым, под глазами залегли тёмные тени. Левый глаз, который раньше дёргался лишь в особо напряжённые моменты, теперь жил собственной нервной жизнью почти постоянно. Артём уже не пытался никого мирить, не вставал между двумя огнями, не произносил примирительных речей. Он превратился в тень в собственной квартире: передвигался тихо, старался не попадаться лишний раз на глаза и будто заранее извинялся за сам факт своего существования, лишь бы не спровоцировать очередную невидимую битву.
Но в тот вечер столкновения избежать было невозможно.
С работы он вернулся выжатый до последней капли. Ещё на лестничной площадке до него донёсся густой запах жареного мяса, перемешанный с ароматом варёных овощей, и желудок неприятно сжался от дурного предчувствия. Артём вставил ключ, открыл дверь — и застыл на пороге.
В прихожей его уже поджидали обе матери. Они стояли по разные стороны от входа, словно почётный караул у какого-то торжественного, но мрачного памятника. Лица у обеих были напряжённые, серьёзные и одновременно почти праздничные.
— Артёмчик, проходи скорее, руки мой! Я тебе любимые отбивные с чесночком нажарила! — бодро и громко объявила Людмила Сергеевна, будто докладывала о великом достижении.
— Артём, я приготовила рыбу на пару со спаржей, — мягко, но с нажимом произнесла Наталья Павловна. — Тебе нельзя столько жареного. Это плохо влияет на сосуды.
Он не сказал ни слова. Просто прошёл мимо них, бросил сумку на стул и скрылся в ванной.
Минут через десять Артём появился на кухне и сел за стол. Почти сразу перед ним, словно по сигналу, возникли две тарелки. На одной лежала румяная, блестящая от жира отбивная, от которой поднимался пар, а рядом возвышалась гора картофельного пюре. На другой сиротливо белел бледный кусок рыбы, аккуратно уложенный на несколько зелёных стеблей спаржи.
Это был не ужин. Это была ловушка. Выбор. Между прошлым и будущим, привычкой и «правильной заботой», между двумя женщинами, которые за неделю сумели превратить его жизнь в тщательно организованный персональный ад.
— Ну давай, сынок, ешь, пока горячее, — Людмила Сергеевна придвинула к нему свою тарелку.
— Артём, начни с рыбы, после рабочего дня желудку нужно что-то лёгкое, — тут же сказала Наталья Павловна и с той же решимостью подвинула к нему свою.
Обе смотрели на него. Их взгляды пересекались где-то над его головой, острые, как клинки. А он сидел между двумя тарелками и уставился в пустое пространство между ними. Есть он не мог. Даже дышать становилось трудно. Ему казалось, что эта забота, такая настойчивая и удушающая, медленно затягивается вокруг шеи петлёй.
— Он будет есть мясо, — отрезала Людмила Сергеевна. — Мужчине нужна нормальная еда, а не эта трава.
— Не вам решать, что ему нужно, — ледяным тоном ответила Наталья Павловна. — Здоровье важнее минутных прихотей.
И в этот момент последняя ниточка, на которой держалось его самообладание, оборвалась.
Он даже не закричал сразу. Из груди вырвался странный, хриплый звук — больше похожий на рык раненого зверя, чем на человеческий голос. Артём резко поднялся. Стул с оглушительным скрежетом отъехал назад.
— ВОН! — произнёс он.
Голос был низким, чужим, пугающим. Он сам, кажется, не узнал бы себя, если бы услышал со стороны.
Обе женщины умолкли и растерянно уставились на него.
— Что с тобой, сынок? — запнулась Людмила Сергеевна, внезапно растеряв всю свою боевую уверенность.
— Вон. Обе. Немедленно, — отчётливо, по одному слову, сказал Артём, глядя не на них, а будто сквозь них. Лицо его побелело, а левый глаз задёргался так сильно, словно в нём бился отдельный безумный пульс. — Собирайте вещи. И уходите из моего дома. Сейчас же.
— Артём, ты вообще понимаешь, что говоришь? — попыталась воззвать к рассудку Наталья Павловна.
— Я сказал — ВЫМЕТАЙТЕСЬ! — он с силой ударил кулаком по столу.
Тарелки подпрыгнули, вилки звякнули, жирная отбивная чуть съехала к краю. Но Артём уже не смотрел ни на еду, ни на женщин. Он развернулся, прошёл в прихожую и распахнул входную дверь настежь. Холодный сквозняк ворвался в квартиру, разрезав накалённый кухонный воздух.
— У вас пять минут.
В его лице, в голосе, в неподвижной фигуре было что-то такое, что исключало любые возражения. Это была не просто злость. Не обычная вспышка раздражения. Это было полное, окончательное выгорание — та стадия, после которой уже не остаётся ни крика, ни боли, только пустота.
Матери переглянулись. И обе поняли: спорить бессмысленно. Конец наступил.
Молча, с обиженными и оскорблёнными лицами, они прошли в комнату, где стояли их сумки. Поспешно накинули пальто, схватили пакеты, проверили карманы. Никто уже не произносил громких фраз. Никто не пытался доказать свою правоту. В квартире стоял лишь сухой шелест ткани да тихий стук молний на сумках.
Через три минуты они снова оказались в прихожей.
Артём всё так же стоял у открытой двери. Неподвижный, прямой, будто вырубленный из камня. Он не помогал им. Не подавал пальто. Не говорил ни «прощайте», ни «извините». Просто ждал.
Когда за обеими женщинами наконец закрылась дверь, он ещё несколько минут не двигался с места. Потом медленно повернул ключ в замке.
И тогда в квартире впервые за эту бесконечную неделю наступила тишина. Настоящая. Глубокая. Почти оглушительная. Не было шарканья шагов, тяжёлых вздохов, шёпота за стеной, звона посуды, приглушённых уколов и взаимных замечаний. Только покой.
Валерия, всё это время сидевшая в гостиной, неторопливо поднялась с кресла. Она прошла на кухню, аккуратно взяла обе нетронутые тарелки и убрала их в холодильник. Затем открыла бар, достала бутылку дорогого красного вина и высокий бокал на тонкой ножке.
Налив себе немного, она подошла к окну. За стеклом мерцали огни ночного города, отражаясь в тёмной поверхности окна. Валерия сделала маленький глоток и задержала вино на языке, наслаждаясь вкусом.
На её губах появилась спокойная, чистая, ничем не омрачённая улыбка победительницы.
Она добилась своего.
Телефон завибрировал на столе. Валерия взглянула на экран. Звонила мать.
— Ну? — раздался в трубке тихий, деловой голос Натальи Павловны.
— Всё прошло по плану, мама, — так же негромко ответила Валерия и сделала ещё один глоток. — Абсолютно всё. Можешь возвращаться домой. Ты была великолепна.
На другом конце линии послышался едва заметный довольный вздох.
— Знаю, доченька. Знаю…