Он несколько мгновений глядел на неё так, будто не сразу понял, о ком речь. Потом до него дошло — и он расхохотался, запрокинув голову, открыто, во весь голос, почти до слёз.
— В палевом платье? Тамара Юрьевна? Да это жена Полининого отца, моя сватья! Она кому хочешь бутоньерку поправит, от неё не увернёшься… Наталья, ты что, правда весь вечер решила, что…
— Ничего я не решила, — поспешно оборвала она.
— Решила, ещё как. У тебя лицо было такое, будто ревизия нагрянула без предупреждения. — Андрей поставил контейнер с тортом на лавку и вдруг перестал улыбаться. — Нет у меня жены, Наталья. Была. Очень хорошая женщина была, мама Дениса. Четырнадцать лет мы с ней нормально прожили, по-человечески, не стану кривить душой. Восемь лет уже, как её нет. С тех пор — мосты, сын, а теперь вот его свадьба. Ты тост мой слышала? Я его, между прочим, ещё тогда начал складывать, у тебя на раздаче. А дописывал четверть века.
Издалека, со стороны переезда, по площади скользнули автобусные фары. Одиннадцать сорок. Пришёл минута в минуту, будто специально назло. Наталья стояла между лавкой, где лежал свадебный торт, и дорогой, и вдруг ясно поняла: вот сейчас, в эти ближайшие полминуты, что-то окончательно решится. И страшно ей было почти так же, как когда-то за раздаточным окном. Только теперь она уже знала настоящую цену этому страху. Всю цену, до последней копейки.
— Я тогда на твоё письмо не ответила, — произнесла она. — Прочла его раз двадцать. И промолчала. Ты не был дураком, Андрей. Это я… я всего испугалась. Уехать боялась, остаться боялась, вообще жить по-другому боялась. Мне оказалось легче сказать «нет», чем хоть один раз шагнуть вперёд. А потом вся жизнь такая и вышла: ровная, правильная. Как мои хлебницы. Пустых вроде нет, а радости — ни крошки.
— Я понял, — тихо сказал он. — Не сразу, конечно. Сегодня понял. Когда ты поставила этот горшочек и сказала: «Осторожно, горячее». Мне пятьдесят семь, Наталья. За столом мне весь вечер твердили: «Ну что, Андрей Павлович, теперь внуков ждите». А я сидел и думал только об одном: сейчас она уйдёт со своим подносом, а я снова буду ждать письма, как тогда? Нет уж. Довольно. Своё я уже отждал.
Автобус притормозил у остановки и шумно выдохнул дверями. Водитель равнодушно посмотрел в их сторону: мол, садитесь или нет?
— Поезжай, — сказал Андрей.
И тут же, не дав ей даже сделать шаг, добавил:
— Хотя нет. Лучше не поезжай. Я на машине. Сам отвезу. Если честно, эти сорок километров я двадцать пять лет никак доехать не мог. Позволь уж сегодня добраться до конца.
И знаешь, что сделала наша Наталья, которая почти всю жизнь на всё важное отвечала отказом?
Она подняла руку водителю: езжайте, мол, без меня. Двери снова вздохнули, сомкнулись, и последний автобус растворился в темноте. А Наталья опустилась на лавку рядом с контейнером, потому что после девятичасовой смены и такого разговора ноги окончательно отказались служить.
— Только сразу предупреждаю, — сказала она, чтобы не разреветься. — Завтра мне к семи в столовую. По плану сырники.
— Принято, — кивнул Андрей и сел рядом. — Значит, подъём в шесть. Я, между прочим, всю жизнь просыпаюсь в половине шестого. Очень удобный человек, Наталья. Ты даже не представляешь, насколько.
Он сунул руку во внутренний карман пиджака, достал что-то совсем маленькое и положил ей на ладонь. Конфета. Барбариска в синей обёртке.
— Украл с детского стола, — честно признался он. — Там ваза стояла. Увидел и подумал: вот это уже не просто совпадение, а знак. Бери. А проценты за двадцать пять лет я тебе потом отдельно выплачу.
Наталья сидела на ночной остановке под фонарём, который то загорался, то подмигивал, сжимала конфету в кулаке, смеялась, вытирала глаза запястьем и снова смеялась. Потом они открыли контейнер и ели свадебный торт прямо оттуда, по очереди одной пластиковой вилкой — запасливая Валерия сунула её в пакет. И разговаривали так, словно между ними не пролегли годы, а просто затянулся какой-то невероятно длинный обеденный перерыв.
Машина у Андрея оказалась не новой, зато надёжной — такая же крепкая и спокойная, как он сам. В салоне пахло свежей древесной стружкой: в багажнике он возил плинтусы для дома за Тернополем. Сорок километров они ехали почти час, потому что Андрей, как выяснилось, водил так, как гуляют в хороший тёплый день: без суеты и желания куда-то успеть любой ценой.
Говорили обо всём сразу, перескакивая с темы на тему, перебивая друг друга, будто наконец дожёвывали фразу, оборванную двадцать пять лет назад на середине. О Варе, которая учится на технолога, из принципа презирает мамины сырники, но съедает по три штуки. О Денисе, который от отца взял размах, а от матери — аккуратность, и это, слава богу, пошло ему только на пользу. О мостах: за всю жизнь у Андрея их набралось одиннадцать, и о каждом он рассказывал почти как о родственнике, называя по именам рек.
В какой-то момент он замолчал почти на целый километр. Потом сказал:
— Я ведь приезжал однажды. Лет пятнадцать назад. На завод, по работе, на два дня. Стоял напротив твоей столовой минут сорок. Но внутрь так и не вошёл.
— Почему? — спросила Наталья.
— А вдруг ты счастлива, — просто ответил он. — Зашёл бы, увидел, что у тебя всё хорошо. И что мне потом с этим делать?
Наталья отвернулась к окну. За стеклом тянулась её родная сорокакилометровая глушь — чёрная, редкими огнями прошитая, знакомая до боли. И она подумала, что жизнь, конечно, умеет издеваться тонко. Потому что пятнадцать лет назад она как раз разводилась и вечерами плакала в подсобке, чтобы Варя не услышала. Счастлива. Ну да, конечно.
К дому он привёз её в половине второго ночи. У подъезда они договорились: в субботу Андрей зайдёт к ней в столовую, прямо на раздачу, проверить, не разучилась ли она класть двойной гарнир.
Не разучилась. Положила с горкой. И компот он, кстати, тоже взял. Сказал, что теперь уже можно — пусть добреет.
Вот я и думаю: на чужие свадьбы, конечно, чаще всего ездят работать. Но всё равно иногда стоит смотреть по сторонам, даже когда несёшь горячее. Жизнь хитрее любого тамады: свои главные тосты она произносит не в микрофон, а тихо, почти шёпотом. Главное — успеть расслышать. И не перепутать «слишком поздно» с «именно сейчас».