Он расхохотался, запрокинув голову, легко и открыто. И Наталью будто током ударило: до невозможности похоже. Когда-то давным-давно другой человек смеялся точно так же, выпрашивая у неё лишнюю порцию без очереди.
Она несла детям мороженое и думала: интересно, а он своей Полине тоже оставлял конфеты на подносе? Или у них теперь всё проще — сразу, без бумажек, без тайных знаков и глупых надежд?
А ещё крутилась в голове совсем другая мысль: вот ведь как устроена жизнь. Отца она знала каких-то полгода, а сына распознала за четыре секунды. С таким лицом, Наталья Павловна, куда спрячешься? И от кого? Разве что от самой себя.
До десяти вечера ей удавалось держаться.
А ровно в десять вынесли торт, гости дружно потянулись наружу — проветриться, остыть после танцев и тостов, — и служебный коридор, который весь вечер казался Наталье надёжным укрытием, внезапно превратился в проходной двор. Она как раз присела в самом конце коридора на пластиковый ящик из-под минералки, вытянула натруженные ноги и прикрыла глаза. Буквально на минутку. Честное слово, только перевести дух.
— Устали? — раздалось сверху.
Она узнала голос раньше, чем успела поднять веки. Он стал ниже, плотнее, будто за годы набрал глубины. Но тепло в нём осталось тем же.
Андрей стоял в нескольких шагах от неё. Уже без пиджака, с расстёгнутым воротником рубашки. В руке — два стакана морса. Один он протянул ей так просто, будто они виделись не спустя полжизни, а вчера.
— Спасибо, мне нельзя, — сказала Наталья, уставившись на свой фартук.
— А я никому не доложу, — спокойно ответил он. — Можете считать, что разрешение получено от хозяина вечера. Тут половина свадьбы — моя родня. Берите. Тем более морс ваши девчонки варили, сам видел.
Наталья всё-таки взяла стакан. И тут же чуть не выдала себя с головой: руки, её верные золотые руки, дрогнули, стакан тихонько звякнул о зубы.
— Работаете вы здорово, — сказал Андрей, опираясь плечом о стену. — Я весь вечер замечаю: зал огромный, народу тьма, а на нашей стороне ни разу хлебница пустой не стояла. Это ведь ваша зона?
— Моя.
— Я так и понял. В таких вещах у меня глаз намётан. На мостах, бывало, сразу видно: человек как инструмент положит — так и понятно, что из него выйдет. А вы поднос ставите так, будто ювелир кладёт деталь в механизм. Ни звука.
Он говорил, а Наталья смотрела на его руки, сжимающие стакан. Обручального кольца не было. Зато на запястье светлела полоска от часов, а через костяшки тянулся старый шрам. И она тут же мысленно одёрнула себя: полоска, кольцо… тебе какое дело, старая дурочка? Мужчины кольца снимают, забывают, не любят носить. А жена его вон там, в палевом платье, сидит за столом и бутоньерку ему поправляет.
— Вы отсюда? — вдруг спросил он. — Из райцентра?
— Подальше, — ответила Наталья. — Километров сорок отсюда.
— Ничего себе. И как вы ночью добираться будете?
— В одиннадцать сорок автобус. Последний.
Он кивнул и замолчал. Она тоже ничего не сказала. Из зала глухо било басами, ведущий во весь голос объявлял дискотеку, по коридору с грохотом протащили ящик с грязной посудой. Минута была самая обычная, но Наталья потом могла бы разложить её по секундам. Так, оказывается, и запоминается важное: кислый вкус морса, шатающийся под ней ящик, мигающая лампа у служебного входа — и человек, которого она столько лет старательно вычёркивала из памяти, стоит рядом и дышит.
— Можно кое-что спросить? — произнёс Андрей. — Только ответьте честно. Вы верите, что второй раз бывает?
— Что именно второй раз?
— Ну… всё. Мост через ту же реку. Все говорят: нельзя войти дважды. А я думаю — с чего вдруг нельзя? Река-то прежняя, а вода уже другая.
И в эту секунду Наталья поняла: он её узнал. Не догадалась, не предположила — поняла всем телом, сразу и бесповоротно. Узнал давно. Может, ещё тогда, когда она впервые вышла из кухни с подносом.
От этого знания её окатило таким жаром — стыдом, радостью, страхом, всем сразу, — что она поступила единственным способом, которому научилась за свою жизнь на случай пожара.
Она резко поднялась, поправила фартук и чужим, ровным, почти служебным голосом сказала:
— Простите, мне нужно идти. Торт разносить.
После этого ушла на кухню и плотно прикрыла за собой дверь. Так, как положено.
Валерия посмотрела на неё от плиты и не задала ни одного вопроса. Умная женщина Валерия: сорок лет в общепите даром не проходят. Она лица читала быстрее, чем накладные.
Торт раздали, тарелки собрали, молодых отправили кататься к реке. В половине двенадцатого Валерия сунула Наталье конверт и пакет с угощениями.
— Беги, а то последний автобус уйдёт. Спасибо тебе, Наталья, здорово выручила. Я за тобой в долгу.
Ночь стояла прохладная, сентябрьская. Наталья шла через опустевшую площадь к остановке и ругала себя последними словами. Ну и чего ты добилась, Наталья Павловна? Человек подошёл нормально, по-доброму. Морс принёс. Про реку спрашивал, про новую воду — яснее уже некуда. А ты что? «Мне пора, торт выносить». Сколько лет прошло, а ты всё такая же: как только страшно — сразу «нет» и прятаться. Матери твоей уже полжизни на свете нет, а ты всё её голосом сама себе запрещаешь жить.
На остановке никого не было. Фонарь мигал через раз, и асфальт под ним то выступал из темноты, то снова пропадал. Наталья поставила пакет на лавку и уставилась в ту сторону, откуда должен был показаться автобус.
Но пришёл не автобус.
Сначала послышались шаги — быстрые, тяжёлые, почти бег. Потом донёсся его голос: сбившийся, сердитый и одновременно весёлый.
— Ну ты и носишься, Наташка. Я за тобой через полплощади… как этот… с тортом наперевес.
Он остановился под мигающим фонарём. Пиджак был наброшен кое-как, будто он хватал его на ходу. В руках Андрей держал пластиковый контейнер — из тех, в которые в ресторане складывают гостям угощение. Внутри белели два куска свадебного торта.
— Ты меня узнал, — глупо сказала Наталья.
— Узнал, как только ты из кухни вышла, — ответил он. — По походке. Ты идёшь так, будто у тебя в руках всегда поднос, даже если его нет. — Он перевёл дыхание. — Я весь вечер соображал, как подойти, чтобы ты не сбежала. Ничего умного не придумал. Ты всё равно сбежала. Тогда я взял торт. Решил: от торта люди обычно не убегают.
— Андрей… У тебя же там жена сидит. В палевом платье. Иди к ней, это неудобно.