Андрей расположился перед телевизором почти по-хозяйски лениво: в одних трусах, с банкой пива в руке, сытый, расслабленный, довольный собой до невозможности.
— Ты продал дачу, — произнесла я, не переступая порога комнаты.
Это не был вопрос. Я уже всё знала.
Он даже сразу не повернулся. Сперва сделал глоток, поморщился от пива, потом нехотя скосил на меня глаза.
— А, уже донесли? — протянул он. — Ну продал. И правильно сделал. Давно пора было избавиться от этой развалюхи. Сколько можно было туда вбухивать? Зато теперь деньги пойдут в оборот. Я вложусь, дело проверну, вернём втрое больше. Ещё благодарить будешь.
— Это была дача моей мамы, — сказала я тихо. — Она оставила её мне. Только мне.
— Ой, Наталья, не начинай, — Андрей скривился, будто я сказала какую-то глупость. — Кому сейчас нужны эти твои воспоминания? Шесть соток где-то за железной дорогой — смешно же. Мы в двадцать первом веке живём, а не в прошлом столетии. Деньги должны приносить деньги, а не пропадать среди сорняков.
— В договоре стоит моя подпись, — сказала я. — Но я ничего не подписывала.
Вот тут он впервые замер. Совсем ненадолго, на один короткий миг. Потом махнул рукой так, словно речь шла о какой-то мелочи.
— Ну расписался за тебя, велика беда. Ты бы всё равно встала в позу, начала охать, плакать, вспоминать свою маму. А так вопрос решился быстро. Мы семья, у нас всё общее. Чего ты раздуваешь? Лучше иди ужин приготовь.
И он снова уставился в экран.
Ужин приготовь.
Тридцать лет я готовила ему ужины. Тридцать лет старалась быть спокойной, удобной, терпеливой женой, которая не спорит, не требует, не мешает. И вот теперь он продал память о моих родителях, поставил за меня подпись, распорядился тем, что ему не принадлежало, и после всего этого спокойно велел мне идти на кухню.
И знаете, я действительно пошла.
Молча прошла на кухню, включила чайник, достала сковороду, открыла шкафчик. Стояла у плиты и смотрела перед собой. Только думала я совсем не о еде.
Я не закричала. Не стала швырять тарелки, хвататься за грудь, рыдать в голос — всего этого он, наверное, и ждал. Он знал удобный для себя сценарий: женщина покричит, выплачется, выдохнется, а потом смирится, потому что куда ей деваться. Но я слишком долго прожила рядом с Андреем, чтобы не понимать: криком его не пронять. Зато можно было действовать иначе.
Пока чайник начинал шуметь, передо мной один за другим вставали все эти годы. Как я по утрам выглаживала ему рубашки, чтобы он выходил из дома без единой складки. Как подкладывала ему лучший кусок, а себе оставляла то, что похуже. Как улыбалась при гостях, когда он называл меня «простая моя», будто это была ласка, а не унижение. Как за все годы ни разу не спросила, на кого оформлена квартира, потому что неудобно, потому что муж и жена, потому что доверие.
И вот это самое доверие теперь лежало в чужом договоре — с моей поддельной подписью.
Тридцать лет молчания. Тридцать лет уступок. Тридцать лет удобства, которое он принял не за любовь и не за верность, а за слабость. За разрешение распоряжаться мной, словно старой вещью: вынести, продать, переставить, не спросив хозяйку.
И именно там, между горячим чайником и холодной сковородой, внутри меня будто что-то выровнялось. Не сломалось — наоборот, встало крепко и прямо. Я вдруг поняла до конца: если сейчас проглочу и это, завтра он вынесет из нашей жизни последнее. А я останусь у пустых стен и ещё буду уговаривать себя, что так надо ради спокойствия в семье.
Только Андрей не учёл одного.
Он всю жизнь считал меня наивной домашней женщиной, которая умеет лишь варить борщ да перекладывать бумаги с места на место. А я, между прочим, тридцать лет проработала в конторе и занимала там не последнее место. Я слишком хорошо знала цену любой бумаге и каждой подписи.