— Я сама, — сказала я почти беззвучно и поднялась.
И вдруг с удивительной ясностью поняла: передо мной стоит не человек, с которым прожита половина жизни, а чужой мужчина, случайно ворвавшийся не в тот праздник и теперь требующий, чтобы все подстроились под его обиду.
— Смотрят — и пусть, Андрей, — ответила я спокойно. Даже сама не ожидала, что голос окажется таким ровным. — Когда ты в пятьдесят три ушёл к девушке двадцати шести лет, это у тебя называлось любовью. А когда мне в пятьдесят четыре хочется выйти замуж, это уже позор и смешно? Удобно ты считаешь. Только почему-то всегда в свою пользу.
— Я тебя от беды уберечь хочу, глупая! — сорвался он. — Он тебя обчистит, а потом выкинет!
— То есть поступит, как ты? — спросила я негромко.
Тишина стала такой плотной, что было слышно, как где-то за стеной на кухне глухо урчит холодильник. У Андрея дёрнулся уголок рта. И в эту секунду вся его показная праведность осыпалась. Дальше он говорил уже не заученными обвинениями, а тем, что действительно привело его сюда.
— Мне идти некуда, Марина… — выдавил он. — Она меня выгнала. Я сейчас комнату снимаю у посторонних… А у тебя дом в Узине, места хватает. Мы же с тобой не чужие люди…
Вот тогда всё окончательно стало понятным. Он явился не спасать меня. Он пришёл проситься обратно.
— Три года назад ты забрал у меня квартиру, — напомнила я. — Не забыл, какими словами хлопнул дверью?
Он не ответил. Но по лицу было видно: помнит. Всё помнит.
— Посмотри вокруг, Андрей. Это и есть моя новая семья. Мне пятьдесят четыре, не девяносто четыре. Я не собираюсь тихо доживать остаток — я собираюсь жить. А для тебя в моём доме места больше нет. Молодой семье оно нужнее.
Он ещё мгновение стоял посреди зала, будто ждал, что кто-нибудь вступится за него. Никто не пошевелился. Потом Андрей резко развернулся, задел стул у соседнего столика и направился к выходу. Его не остановили и не позвали вслед.
Игорь накрыл мою ладонь своей. Кто-то вовремя сделал музыку громче, и уже через минуту в зале снова зазвенели бокалы, послышался смех, разговоры осторожно вернулись на свои места, словно этой неприятной сцены вовсе не случалось.
Дарья появилась ближе к вечеру, когда гости уже начали расходиться. Она остановилась на пороге, сжимая в руке три пиона. Глаза у неё были красные, голос — колючий, будто она заранее готовилась защищаться.
— Я ненадолго, — пробормотала она.
А потом вдруг добавила совсем тихо, почти по-детски:
— Ты сегодня красивая, мам.
— Проходи, дочка, — сказала я. — Твоё место никто не занял.
Она осталась до самого конца. С Игорем почти не говорила, держалась настороженно, но когда уходила, всё-таки кивнула ему на прощание. Для первого шага этого было достаточно. Сжечь мост можно за минуту, а вот построить новый — дело долгое. Я больше никуда не спешила.
Позднее мы с Игорем танцевали под старую песню из девяностых. Его мать, семидесятилетняя женщина с острым языком и удивительно живыми глазами, наклонилась к моей Ольге и что-то ей шепнула. Ольга, разумеется, тут же передала мне:
— Говорит, смотри, как сын на неё смотрит. На таких, как Марина, годы не действуют. На них действует только сама жизнь.
Я потом не раз возвращалась мыслями к тому июньскому вечеру, когда всё началось с корвалола и страха. Андрей ведь не был каким-то злодеем из фильма. Он просто по-настоящему считал, что счастье полагается молодым, уверенным и сильным, а всем остальным следует отойти в сторону. Он и отодвинул меня когда-то — как ненужную вещь.
Только жизнь ничего не выбрасывает из памяти. Она бережно хранит каждое слово, которым один человек отталкивает другого. Хранит долго, до последней буквы. А потом возвращает хозяину — той же острой стороной.
И ещё я точно поняла: у счастья нет возраста. У него есть только одно условие — не запирать перед ним дверь. Даже если страшно. Даже если молчит дочь. Даже если бывший муж смеётся тебе в лицо. Особенно тогда.